ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

В этот день Салка Валка услышала историю о том, как разбогател Стейнтор Стейнссон в Америке. Он ограбил банк и убил человека. Среди бела дня он заявился в один из больших банков в Америке, прошел к директору, убил его и унес мешок с десятью тысячами долларов. И хотя в американских банках в вестибюле установлен фотообъектив, снимающий каждого, кто выходит из банка, Стейнтор Стейнссон нашелся и здесь. Что он сделал? Он вышел из банка спиной, так что на снимке получился только его зад. Потому-то и не удалось поймать его.

— Я уверена, что все это враки, — сказала Салка Валка. — Стейнтор не подлее других.

— А как он поступил с твоей матерью? Ты забыла? — спросил Салку собеседник.

— Он не первый в этих местах, кто покидает женщину, — возразила она.

— А что он сделал с тобой, когда ты была еще совсем девочкой? Что говорит об этом Арнальдур?

— Все это ложь, будто Стейнтор Стейнссон когда-то дурно поступил со мной, — это не что иное, как выдумки и бабская болтовня; постыдились бы повторять ее, На мой взгляд, убить директора банка в Америке, в сущности, не большее преступление, чем иметь детей в Осейри у Аксларфьорда.

Глава 23

Любовь делает людей ласковыми и приветливыми. Совершенно исчезла грубость в отношениях между Салкой и Арнальдуром, из их разговоров, из обращения друг с другом. Они не произносили теперь ничего, что могло бы оскорбить их чувства. Кто мог поверить, что это полудетское лицо, порой так беспомощно покоившееся у нее на груди, могло принадлежать тому же человеку, который был так резок на собраниях, непреклонен и тверд во время забастовки? А кто думал, что она, так близко принимавшая к сердцу все, что касается денег, острая на язык в перебранках и такая напористая, когда речь шла о рыбе, могла быть такой нежной и покорной? Она гладила его кудри и спрашивала себя, точно во сне, удавалось ли когда-нибудь господу богу создать голову, более прекрасную, чем эта?

Когда он обнимал ее, он ощущал запах рыбы, идущий от ее платья; даже ее поцелуи были соленые. Собственно, она даже и целоваться-то не умела. Она только приоткрывала рот и закрывала глаза. Смерть и любовь во многом сходны.

Но подчас, когда их ласки заходили слишком далеко, ее охватывал страх. Что-то нераспознанное в глубине собственного существа пугало ее. Это неизвестное было для нее причиной смертельного страха еще с тех пор, как она стала понимать природу своей матери, природу женщины, которая жала и умерла так прискорбно и трагично из-за любви. Все ее существо восставало против познания этого неведомого мира, состоявшего из любви, позора и смерти. И тогда она вырывалась из его объятий. Не понимая сама, что делает, она прятала лицо в ладони, содрогаясь всем телом. Быть может, она плакала. Когда он нежно спрашивал, что с ней, она отвечала:

— Не знаю. Я боюсь.

— Ты боишься самой себя, Салка, — шептал он. Открыв лицо, она взволнованно отвечала:

— Нет, нет, нет, я боюсь судьбы моей матери. — И опять, спрятав лицо, она умолкала, но ненадолго.

— Да, Арнальдур, я боюсь себя, — говорила она и, помолчав, добавляла: — Я боюсь, что потеряю себя… И никогда не найду себя вновь…

Страстно прильнув к нему, прижимая к груди его голову, она шептала:

— Арнальдур, дорогой, любимый мой! Скажи, я причиняю тебе ужасные муки? — И с тревогой смотрела ему в глаза, со страхом ожидая, что-то он ей ответит.

— Арнальдур, скажи мне, я очень мучаю тебя?

И не получив никакого ответа, еще больше встревоженная, она спрашивала его дрожащим голосом:

— Арнальдур, ты не любишь меня больше?

Во время одной из таких сцен он наконец ответил:

— Я с каждым днем все больше убеждаюсь в том, что мне пора давно было бы знать: в глубине души ты возлюбленная Стейнтора, и твоя любовь ко мне нелепа до абсурда.

— Арнальдур, — перебила она. — Как можешь ты говорить заведомую неправду?

— Что ж, Стейнтор скоро станет благородным человеком, — продолжал он, не обращая внимания па ее слова. — Скоро он станет богачом. Он не только скупает рыбу, но сумел даже сдружиться с Кристофером Турфдалем.

— Арнальдур, — прошептала она и обняла его за шею, как бы моля о пощаде.

— Сейчас он собирается купить ваши лодки вместе с закладными и освободить вас всех от долгов, с тем чтобы вы опять поверили в частную инициативу и начали наживать новые долги.

— Арнальдур, любимый…

Она смотрела на него умоляюще, с глубокой любовью во взгляде.

— Любимый мой, прости меня. Ты ведь знаешь… Нет, я не могу выразить словами… Но когда-нибудь я докажу тебе… как-нибудь по-иному. Когда-нибудь в другой раз, только не сейчас, Арнальдур.

— Ты не в первый раз так говоришь.

— Прости меня, только не сейчас. Я так боюсь… Я боюсь, что потеряю себя и никогда, никогда не смогу обрести себя вновь.

Однажды в дождливый воскресный день он пришел к ней в сильном унынии, снял туфли и положил ноги на ее колени. Она стала чинить ему носки. Время от времени он заводил о чем-нибудь разговор, неожиданно обрывая его, рассеянно целовал девушку, вставал, опять садился, снова вставал, подходил к окну, мрачно смотрел на серое небо и неприветливые облака. Наконец, после мучительной борьбы с собой, сделав усилие, он спросил глухим, беззвучным голосом:

— Стейнтор уплатил тебе за лодку?

— Почему ты спрашиваешь об этом?

— Так просто.

И тем не менее она заметила, что это был не простой вопрос, что за ним что-то скрывалось, и, возможно, чем равнодушнее звучал его голос, тем серьезнее были его мысли. Ее охватило дурное предчувствие.

— Ты скоро станешь настоящей капиталисткой, — сказал он, тщетно пытаясь шутить.

— Это все мои сбережения, — ответила она.

— Послушай, Салка, — заговорил Арнальдур быстро и решительно, будто слова жгли ему рот… — Я должен признаться тебе: на днях я получил письмо от товарища с Юга, моего хорошего приятеля. В прошлом году он дал мне взаймы двести крон. Сейчас мне нужно вернуть эти деньги. У него захворала жена. Он думает, что, раз я занимаю пост управляющего кооперативным обществом, мне ничего не стоит выложить несколько сот крон… Но ты-то знаешь, что кооператив еще на полпути, и я даже не получаю жалования. Дело в том, что у меня не будет денег до тех пор, пока не закончатся выборы; да и то только в том случае, если нам удастся победить партию независимых.

— Дорогой! — обрадовалась Салка. Все оказалось не так серьезно, как она боялась. — Ради бога, не терзайся. Разреши мне дать тебе взаймы эти две сотни крон!

Но когда она выдвинула ящик комода и принялась считать деньги, он сморщился, как от сильного удара, и закрыл лицо руками. Трудовые гроши этой девушки были тем более священны, что она с легкой душой отсчитала для него большую долго своих сокровищ. Она считала серьезно, неторопливо, как человек, знающий цену деньгам, но без малейшего признака жадности или крохоборства, хотя в этих бумажках воплощались все ее мечты еще с тех пор, когда она была самым грязным и самым обездоленным ребенком в поселке.

— Вот, пожалуйста, бери, — и она радостно протянула ему двести крон — плоды своих трудов. Он поспешно, по-воровски сунул их в карман и смиренно и благодарно склонил голову на ее сильную грудь.

— Ты не можешь себе представить, как я признателен тебе, — сказал он.

— О чем ты говоришь, дорогой, это пустяки! Если б ты только знал, как я рада, что могу оказать тебе какую-то услугу. Тебе, которому я так много обязана.

Они бросились друг другу в объятия, взволнованные до глубины души, как это часто случается, когда признательность и благодарность вплетаются в любовь. Даже среди влюбленных идеалистов деньги имеют большое значение.

Расставаясь, они любили друг друга сильнее, чем когда-либо.

Кто-то на берегу сказал, что захворала Гуйя, дочь Бейнтейна, правда, не очень серьезно. Салка Валка не стала расспрашивать, что случилось с Гуйей. Но вечером случайно она увидела, как Арнальдур прошмыгнул из полуразвалившейся хибары покойного Бейнтейна. Прошмыгнул и исчез где-то за пакгаузом. Разве он не заметил Салки Валки, идущей вдоль берега? Или он прикинулся, что не видит ее? Это был тяжелый удар для девушки. Она верила, что он любит только ее одну. Возможно ли, чтобы у него была другая возлюбленная? Ведь он, казалось, чувствовал себя таким счастливым, кладя голову ей на грудь! Неужели под ясным, чистым обликом любви таится предательство? Ревность клокотала в душе Салки Валки, не давая ей покоя. А при мысли о том, как унизил ее Арнальдур, связавшись с этой девчонкой, она пришла в ярость и направилась в Крук, намереваясь лично убедиться, действительно ли Гуйя возлюбленная Арнальдура, и призвать его к ответу. Пожалуй, наиболее ярко проявляется ревность в те моменты, когда человек, теряясь в догадках, мечется между надеждой и сомнением. Несмотря на сильное возбуждение и обиду, в душе она все же упрекала себя. Если он даже и был неверен ей в эти последние весенние дни после памятной ночи в Дюрадале, кто был повинен в этом? Разве ей не понятно, как безжалостно она мучила его, подпуская слишком близко к себе и в последний момент избегая сближения, диктуемого самой природой. Настроение у нее изменилось, ненависть и презрение к Гуйе уступили место жалости к Арнальдуру и злости на себя.

96
{"b":"133624","o":1}