ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Это лицо — точнее, полная неясность насчет того, что с ним и не есть ли студенистая масса, под которой лицо оставалось почти совсем неподвижным, признак какой-то болезни или же начало волшебного превращения в невидимку, — пугало меня. Желая избавиться от наваждения и имея в запасе еще кучу времени до шести часов, я вышла из шестьдесят девятого уже на четвертой остановке, возле центральной площади, на которой рабочие, видимо по поручению местной администрации, опять, как и каждую зиму, установили гигантскую елку и украсили ее гирляндами лампочек. Сквозь ветви дерева просвечивал салатного цвета бетонный фасад большого многоэтажного универмага, открывшегося всего месяц назад. Это был первый такой универмаг в нашем городе, и, хотя я по возможности старалась избегать мест, где что-то продают, я все-таки решила туда зайти.

Внутри слепил глаза бело-голубой дневной свет, пестро украшенные прилавки, напоминающие уличный рождественский базар, теснились, образуя полукруг, из громкоговорителей повсюду доносились мелодии в исполнении детского хора, то щемяще звонко забирая вверх, то раскатываясь угрозой на низких нотах, — всем знакомые мелодии, но с новыми словами, которые полагалось считать радостными. На просторном паркете первого этажа пересекались — лишь с виду хаотичные, как линии выкроек на листе, — пути множества людей, в основном немолодых уже женщин и подросших детей. Стайками перебегали они от одной круглой тумбы с выложенным товаром к другой, от третьей перебегали к девятой, потом возвращались к пятой, а от нее обратно к первой. Руками в перчатках или голыми руками люди перерывали вороха куколок, чулок, шерстяных шапок; кто-то вставал в очередь к прилавку, где продавались изделия народных промыслов, другие устремлялись вверх по широким ступеням эскалаторов.

Толпой меня отнесло в сторону, я оказалась среди какой-то домашней утвари, которая, видимо, особым спросом не пользовалась, и наконец, ощущая потребность немного передохнуть, притулилась к контейнеру с желтыми елочными свечами, по дюжине в каждой упаковке.

Свечи эти чем-то меня привлекали: они были короткие, толстенькие, ровно-цилиндрические и отливали тусклой желтизной, напоминая густой искусственный мед, который так нравился мне в детстве из-за крупинок кристаллического сахара, встречавшихся в этой вязкой массе; на вкус они были как сладкие песчинки, сахарные песчинки, и когда я, вычерпывая ложку за ложкой, съедала всю банку до дна, мои молочные зубы начинали болеть, а в уголках рта скапливалась клейкая слюна.

Задумавшись, я машинально, сама не знаю зачем, схватила две упаковки свечей и засунула себе под пальто. Я даже слегка опешила, почувствовав, как упаковочные картонки, которые я рукой прижимала к телу, уткнулись сквозь джемпер мне в ребра. У меня и в мыслях не было ничего красть, ведь меня в последнее время уже дважды ловили с поличным, и просто нельзя было сейчас себе ничего такого позволять. Но было уже поздно: рука судорожно сжимала свечи, как хорек — кролика, вокруг толпами бродили люди, короче говоря, я поняла, что ничего теперь не поделаешь, кража уже произошла, и остается только попытаться как можно скорее выбраться отсюда.

Я повернулась спиной к контейнеру, вытянула шею, чтобы вычислить кратчайшую траекторию бегства, и тут же почувствовала, как большой палец чьей-то руки надавил мне сзади на шею, на узкую полоску кожи между воротником и шапкой. Я с содроганием повела плечами, и рука убралась, но через долю секунды, когда я уже было вздохнула с облегчением, начиная думать, что эта призрачная рука у меня на затылке всего лишь недоразумение, меня схватили за локоть, кто-то крепко сжал мою руку и потащил назад.

Я повернула голову, увидела мужчину без шапки, в коричневом пиджаке и сразу поняла, что где-то его уже видела. Да, точно, когда я вошла в магазин, он бросился мне в глаза. Среди всей этой массы женщин и детей мужчины попадались редко, а он стоял посреди потока, словно попал сюда по ошибке, не проявляя ни малейшего интереса к выставленным на прилавках товарам, да и одет он был почему-то по-летнему: на нем не было ни перчаток, ни шапки и шарфа, ни даже пальто, куртки или свитера — только тонкая нейлоновая рубашка, уродливый костюм оливкового цвета и совершенно сухие рыжие полуботинки. Что ж, подумала я в тот момент, живет, наверное, где-нибудь по соседству, или у них тут гардероб имеется, вот он и разделся, внутри-то тепло. Но толпа понесла меня вперед, мимо этого человека, прямо к желтым свечкам, и они на беду напомнили мне детство, вот я ручонки-то и протянула, а он тут как тут.

«Следуйте за мной, пожалуйста, и не будем сопротивляться», — сказал мужчина тихим, обманчиво-ласковым голосом, с которым его мертвая хватка никак не гармонировала. Он потащил меня сквозь толпу, и я была как слепая, которую ведут через опасный перекресток, где нет светофора. Я и вправду не очень-то хорошо видела, потому что глаза у меня были полны слез; теперь я уже сообразила, что этот человек занимается здесь тем делом, о котором мне было известно из книжек и фильмов про не нашу жизнь, но я никак не предполагала, что такое может быть в нашей действительности. Это был магазинный детектив.

Даже не пытаясь избавиться от упаковок со свечами, я смахнула кулаком выступившие слезы и смогла теперь рассмотреть мужчину, искоса поглядывая на него сбоку; похоже, он этого не замечал.

Лицо у него было из числа тех невозмутимых, бледновато-гладких, подозрительно невзрачных или, как мы тогда выражались, «конспиративных» лиц, которые в протоколах допроса свидетелей и в описаниях внешности любят обозначать как «лицо моложавое, без особых примет». Редкие темные волосы были аккуратно расчесаны на пробор, но пострижены неровно. Расчесывается он, наверняка, сам, а волосы подравнивает жена; копят на машину, поэтому экономят на парикмахере, даже, наверное, жена в парикмахерскую не ходит. Глаза его, чуть выпученные, были неподвижно устремлены на лестницу, впрочем, сбоку я не могла их толком разглядеть; веки же, тяжелые, то и дело устало подрагивавшие, обрамленные черными ресницами, были полуопущены и придавали всему профилю мужчины выражение сдержанного государственного траура в дождливый день. Нос прямой, небольшой и гораздо краснее тонких губ, которые, как у бывалых политиков, давно превратились в едва заметную линию.

Все внутри у меня сжалось, в желудке образовался твердый ком. Изучая по мере возможности внешность магазинного детектива, я ведь попросту пыталась отвлечься и унять боль, совершенно отчетливо осознавая, что, собственно, произошло. Меня поймали, поймали в третий раз, и теперь вели вниз, по каким-то захолустным пожарным лестницам, к закономерной развязке. «Раз, два, три — а ну, выходи!» Отважно, как это делают молодые змеи, но без особого успеха, мой желудок пытался размять, раздавить, заглотить этот до странности упругий чужеродный ком, оказавшийся у меня внутри, — эту большую, ядовитую, символизирующую переход в совершенно иное качество и даже, наверное, не подчиняющуюся нормальному закону последовательности арабских цифр, нечеловеческую, фатальную цифру «три», которая хотела казнить меня уже сейчас, до приговора.

На этот раз строгим предупреждением директора магазина и небольшим денежным штрафом мне не отделаться. Теперь меня ждет настоящее судебное разбирательство, приговор и лишение свободы, в лучшем случае на два года. Разумеется, и эта история попадет в мое личное дело, точно так же, как запрет сдавать экзамены за среднюю школу из-за «попытки обмана учителя биологии», а также история с учебой на парикмахера, которую я бросила, и в результате, «поскольку отрицательной динамике в формировании морального облика кадров должен быть положен конец при помощи соответствующих воспитательных мер», меня уволят с этого комбината, ответственного за выпуск центрального государственного печатного органа и названного в его честь.

И всё только потому, что этот сморчок, этот при каждом шаге выплескивающийся наружу из своего дедеронового костюма цвета как глоток теплой, омерзительной водопроводной воды, этот слякотный магазинный детектив своей липкой ручонкой тащит меня куда-то под землю, в кочегарку, этажа на три ниже подземного гаража.

12
{"b":"133627","o":1}