ЛитМир - Электронная Библиотека

Мержинскому не ответили, да он, похоже, ответа и не ждал.

– У вас откровенная глупость, на которую я потратил деньги. Где девушка, которая вчера играла Офелию?

– Сейчас, сейчас Владимир Леонидович, мы ее немедленно найдем, – засуетилась Лошакова и шепнула перепуганному «Лаэрту», – быстро, из под земли ее достань!

«Лаэрт» скрылся. Алису долго искали по всему театру, но так и не нашли. Вахтер вспомнила, что Алиса прошмыгнула мимо нее в самом конце третьего отделения. Мержинский терпеливо ждал, потом злобно сжал губы и вышел прочь. Вслед за ним тенью скользнул охранник.

– Нет, каков наглец, – дрожащим голосом проскрипел Шалаев. – Он что же, считает, что мы будем давать главные роли какой-то пигалице? Да она в театре без году неделя!

Старая гвардия согласно закивала головами. Сгорбившаяся Лошакова тупо смотрела в полированную крышку стола.

– Можно подумать, что его деньги делают его знатоком искусства, – ядовито фыркнула Шалаева. – Плебей! Что он понимает в настоящем театре?

Шалаева победоносно подняла подбородок. Старая гвардия кивала, как китайские болванчики. Тень отца Гамлета робко предложила сбегать за коньячком, что поддержали большинство голосов. Молчала только Лошакова, грузно поднявшаяся с уголка стула, на котором сидела, и медленно направившаяся к своему креслу. Тень отца Гамлета приволокла бутылки, стаканчики и на этом успокоилась. Привыкшие ко всему лицедеи споро разлили коньяк по стаканчикам, быстренько опрокинули в себя содержимое, крякнули и сморщились. Костюкова сняла с головы парик с траурной фатой и занюхала им коньяк. Шалаева после выпитого даже не поморщилась, как впрочем, и актеры мужчины. Лошакова пила коньяк медленно, как ледяную воду, и глаза ее становились все страшнее и страшнее. Первая бутылка опустела быстро. Лошакова пила вместе со всеми, хотя потом долго удивлялась, почему она вообще позволила себе такой неподобающий служебному положению поступок.

Вторую бутылку заедали порезанным на газете сырком и копченой колбасой. Шалаева, которой доверили порубить продукты на равные части, вдруг злобно рассмеялась и ткнула ножом в фотографию Алисы, которая получилась более чем миловидной.

– Офелию ей отдать… Ишь чего захотел, спонсор хренов. Чего вы думаете, он ее на главную роль двигает? Да спит он с ней, с потаскушкой мелкой! Они с приема вместе ушли… Офелию ей… А вот это ты видел?

Шалаева скрутила дулю и начала тыкать ею во все стороны, не очень следя за ориентиром. Дуля уткнулась прямо в лицо Лошаковой, которую это видение и вывело из состояния всеобщей заторможенности.

– Туалеты у нас текут, – безжизненным голосом произнесла она. – Ни к черту сантехника. В женском туалете опять трубу забило. Пластик надо ставить.

– Ой, и не говорите, – согласилась Шалаева. – Когда уже там все облагородят? Сил нет ждать. Без калош и не войти бывает…

– И окна надо пластиковые ставить, – с внезапно появившейся ядовитой ухмылкой добавила Лошакова. – Наши совсем ни к черту.

– Точно, – невнятно подтвердила тень отца Гамлета, забросив в рот кусок колбасы. – Приедет делегация с Москвы, а у нас тут сарай сараем… Крыша течет, вон, на занавесе даже разводы… И когда, Наталья Константиновна нам уже денег на все это дадут?

– Да уж, – важно сказал Шалаев. – Лето начинается, ремонт делать надо перед сезоном… Да и декорации новые нужны. Мы же на Булгакова замахнулись… «Мастер и Маргарита» это вам не «Репка». Здесь фантазия нужна… Главное на это нам сейчас денег взять…

Старая гвардия послушно закивала головами и потянулась к бутербродам, лежащим на истерзанной газете. И вдруг руки одновременно замерли. Лошакова со злобной усмешкой смотрела, как в их головы одновременно приходит та мысль, которая не давала покоя ей уже с полчаса.

– У Мержинского два магазина со строительными материалами, фирма по производству пластиковых окон, – спокойно констатировала она. – Я уже получила от него обещание помочь нашему театру с ремонтом. К тому же Мержинский очень любит Булгакова, и он хотел бы видеть его постановку в наших стенах. Он прежде никогда нам не отказывал…

Лошакова тоже знала про великую Джулию Ламберт и решила выдержать паузу. Эффект не заставил себя ждать. Шалаева выронила все, что держала в руках. Костюкова рухнула на стул и схватилась за сердце. Шалаев хватал воздух ртом, как выброшенная на берег рыба. И только Лаэрт и тень отца Гамлета методично истребляли закуски.

– Наталья Константиновна, – робко произнес Шалаев, – неужели вы думаете, что…

– Думаю, – отрубила Лошакова. – Спонсора злить нельзя. Вы знаете, сколько денег нам выделено из городского бюджета в этом году?

Старая гвардия синхронно помотали головами, как стреноженные лошади, отгоняющие слепней и мошкару. Вид у них был напуганный и жалкий.

– А я вам скажу – гроши! – безжалостно заявила Лошакова. – Этих денег нам с трудом хватит на зарплату. Ни на декорации, ни на ремонт у нас денег нет. В этом году все средства, которые должны были достаться нам, ухнули на возведение монумента репрессированным. А мы остались с носом. И только благодаря поддержке Мержинского, перед которым, заметьте, я только на брюхе не ползала, мы вполне прилично завершаем этот сезон «Гамлетом». Он человек культурный, начитанный… Но денег давать нам он не очень хотел.

Лошакова не женским движением отправила в рот содержимое своего стаканчика, закашлялась. Костюкова постучала ее по спине. Лошакова скривилась и отвела ее руку. Слезы злости выступили из ее свинцовых глаз.

– Думаете, мне легко было перед ним унижаться? – с отчаянием спросила она. – Вы что-то со мной не ходили, в ножки ему не кланялись… У него офис в старинном особняке, секретарша – бывшая первая городская красавица, машина… я такой и не видела больше ни у кого. Кто я для него была? Вошь на гребешке!

Костюкова сочувственно погладила Наталью Константиновну по руке. Та по-простецки смахнула рукой слезы, размазав тушь и темные тени, которыми она всегда подчеркивала свои глубокие глаза, смахивающие на отражающееся в озере грозовое небо.

– Он ведь с первой секунды понял, что я у него денег пришла просить, – всхлипнула Лошакова, – и слова мне не сказал. Молчал… Кофе предложил… Я такой кофе только в Турции пила… Его эта блядь длинноногая мне принесла чашечку кофе, печеньица… Чашечка из королевского фарфора, мать вашу за ногу… Я ее держать в руках боялась, она как паутинка невесомая была…

Лошакова закрыла глаза руками и разрыдалась. Артисты молчали. Истерика директора была такой же страшной, как голодные девяностые годы, когда в театр не ходил народ, есть было нечего, а город, разоренный тогдашним мэром, стыл без отопления и электричества. В этот момент все ощутили состояние какой-то обреченной безысходности, словно их снова загнали в темные театральные углы, лишили воздуха, профессии, смысла жизни. Именно тогда рушилась семья маленькой девочки Алисы Филипповой, которую они теперь ненавидели сообща.

– Четыре раза к нему … ходила… Плакала… Унижалась… – глухо, как из-под ватного одеяла выла Лошакова. – Мы три года не получаем финансирование… Жить то на что?.. Он нам аппаратуру купил, прожектора…

Лошакова уронила голову на стол, в скрещенные руки и завыла, по-волчьи, от тоски и боли, словно теряя свое дитя, к которому она привязалась всей душой, безжалостно вырванного из ее логова и увлеченного силком охотника. Никто не решался ничего сказать. Только тень отца Гамлета, неловко крякнув, разлил остаток коньяка по стаканчикам и робко подвинул один к плачущей директрисе.

Рыдания Лошаковой вдруг прекратились. Она резко подняла голову, всхлипнула еще несколько раз, вытащила из сумочки скомканный носовой платок и зеркало.

– О, господи, – воскликнула она, взглянув на свое отражение, и выскочила в коридор. Актеры с тревогой переглянулись. Никто даже не притронулся к своим стаканам, кроме тени отца Гамлета, которого отсутствие директора даже порадовало. Он мгновенно выпил свой коньяк и с сожалением посмотрел на сиротливо стоящие в углу пустые бутылки.

11
{"b":"133632","o":1}