ЛитМир - Электронная Библиотека

— Генка, который… взял эту пробку, — добавил Шурик, — никогда больше не будет… Мы — ребята — очень вас любим и обещаем, что всегда будем честными… и будем хорошо учиться.

Лицо Алексея Николаевича осветилось теплой, Дружеской улыбкой. Он протянул Шурику руку и сказал:

— Здравствуй! Как тебя зовут?

— Орехов… Александр.

Писатель пожал руку и Славику и Толе.

— Почему же вы этого Генку не привезли?

— Стыдно ему, Алексей Николаевич… Побоялся.

— Напрасно… А вы — делегаты от "нашего двора", так, что ли?

— Они — члены штаба по розыску пробки, — вмешался Виктор.

— Штаба? — удивился Толстой. — Это еще зачем?

— Дело ведь не простое, Алексей Николаевич. Им пришлось немало потрудиться. Они могут рассказать, боимся только время у вас отнимать.

— Послушаю, — заинтересовался Толстой. — Обязательно послушаю. Садитесь-ка за стол. Стоя только речи хорошо произносить.

Он вышел из комнаты. Женщина в белом передничке покрыла стол скатертью, принесла вазочки с пирожными и конфетами, расставила чашки.

Алексей Николаевич вернулся с трубкой в руках, раскурил ее и поднял глаза на Шурика:

— Рассказывай, начальник штаба, жду.

Рассказывали все вместе, и ребята, и Виктор, — дополняли друг друга, вспоминали подробности, весело смеялись. Толстой слушал, не перебивая их вопросами, и глядел то задумчиво, то добродушно посмеиваясь.

Потом пили кофе и Алексей Николаевич шутливо говорил мальчикам, что неприлично оставлять на столе пирожные и конфеты. Он расспрашивал у Виктора про Гришку и Афоню, у ребят — про их родителей и про школу.

На прощанье Алексей Николаевич подарил каждому члену штаба новенькую книгу в нарядном переплете.

— Ну что ж, мальчики, — сказал он, — спасибо… Не в пробке суть… Спасибо за любовь к литературе, к книгам… Очень вы меня порадовали.

Как только вышли на улицу, Шурик заглянул книгу и на первом, заглавном листе увидел четкую надпись:

"Александру Орехову. За смелость и честность на всю жизнь. Алексей Толстой".

С тех пор прошло много лет. Шурик давно уже стал взрослым человеком. Много у него разных книг, но по-прежнему дороже всех ему эта книжка, оставшаяся на память о встрече с замечательным советским писателем.

Глава VI

БОЕЦ ОРЕХОВ

1

Прошел еще один год, и восьмой класс остался позади. Снова открылась безбрежная даль летних каникул, простор долгих месяцев свободы от школьного расписания. Планов на лето было много, и они не имели ничего общего с теми фантастическими проектами, которые обычно одолевали Шурика в прежние годы. Они теперь и назывались солидно, совсем как в отчетах на комсомольских собраниях: "мероприятия".

Первым таким мероприятием была поездка на Ладожское озеро. К ней готовились давно и старательно. Павел Петрович, опытный рыболов и охотник, любил повторять:

— Не покупай того, что можешь сделать сам.

Поэтому по вечерам они мастерили жерлицы, похожие на детские рогатки, прозрачные поводки, поплавки, грузики. Все это вместе с крючочками разной величины, лесками отменной прочности, блеснами занимало свое место в объемистом охотничьем рюкзаке. В особом чехольчике разместились две складные удочки и красавец спиннинг — тонкий, гибкий, клеенный из бамбука.

Решено было поехать рыбачить с субботы на воскресенье и попутно разведать квартиру для дачи.

Как всегда, во время сборов в дорогу верх одержала Елена Николаевна. Она напихала в вещевые мешки столько консервов, теплых носков и свитеров, что Павел Петрович и Шурик, взвалив их на плечи, стали похожими на верблюдов.

Только в вагоне поезда, когда рюкзаки были заброшены на верхние полки, Шурик вздохнул всей грудью и почувствовал, как хорошо жить на свете.

— Мама знает, что делает, — усмехнулся Павел Петрович, — потаскаешь такой мешок на горбу, тогда только и узнаешь, как сладко отдыхать. Располагайся на средней полке и поспи, ехать далеко.

Шурику вовсе не хотелось спать. В вагоне пахло путешествиями и приключениями. Пыль дальних дорог лежала на его окнах. В потемневшие стены въелся табачный дым и дыхание многих людей, переезжавших с места на место.

Еще вагон стоял и паровоз не подавал никаких признаков жизни, а все вчерашние дела уже представлялись в давным-давно прошедшем времени. И у каждого, кто входил в этот вагон, Шурик замечал на лице такое же выражение, какое бывает у мальчишек, когда они в субботу покидают школу, — и радость освобождения от утомительных занятий, и ожидание чего-то очень хорошего от воскресного дня.

Почти все пассажиры были одеты по-походному — в русские сапоги, в брюки и гимнастерки, хотя и потертые, но так ловко подтянутые, что они казались красивей новых.

Беседа между рыболовами завязывалась без всяких предисловий, как между сослуживцами. О рыбах они разговаривали, словно о старых знакомых. Каждый терпеливо слушал соседа и ждал своей очереди, чтобы рассказать о неслыханной щуке величиной с акулу.

Шурик растянулся на просторной полке.

Старенький вагон катился по рельсам, кряхтел, вздрагивая и поскрипывая, точно жалуясь на свою беспокойную жизнь. Но от этого кряхтенья особенно уютно лежалось и думалось.

Шурик вспомнил, как он когда-то ехал со Славиком в Москву, чтобы спасать челюскинцев… Удивительно, как все меняется. То, что казалось раньше таким правильным и легко достижимым, сейчас выглядит глупым и смешным. Как они хотели копеечный налог ввести… Все это детские выдумки. А вот через два года, когда школа будет окончена, Виктор возьмет его к себе на службу. И он будет преследовать преступников и на поезде, и на пароходе… Надо будет на всякий случай И самолетом научиться управлять. Вот бы как Чкалов! Р-раз — и в Америку, в пампасы. Преступник убегает на диком коне. Не уйдет! Шурик уже приготовил лассо. Прямо с самолета — р-раз!..

Внизу чему-то громко смеялись рыболовы, но Шурик уже их не слышал.

2

Дом старого рыбака Романыча, с которым Павел Петрович был знаком издавна, стоял на крутом косогоре, на самом берегу Ладоги. Когда Шурик на рассвете вышел из темных сеней во двор, у него даже голова закружилась от пахучего ветра, от блеска воды, от густой синевы чистого неба.

На заборе у сарая висели сети и сушились хитро сплетенные корзины с прилипшими рыбьими чешуйками, сверкавшими на солнце, как серебряные гривенники. А внизу, у самых ног, лежало озеро, огромное, как океан. По сравнению с ним все казалось игрушечным: и башня маяка, и белый пароходик, дымивший вдали коротенькой трубой, и чайки, кружившие над темно-зеленой гладью, как бабочки над высокой травой.

И поразительней всего была тишина. Далекий петушиный крик, лязг колодезной цепи и даже воробьиное чириканье — каждый звук возникал отдельной музыкальной фразой, тут же тонувшей в бездонной тишине раннего утра.

Шурик не сразу заметил отца, вышедшего из дома. Павел Петрович стоял в рубахе с засученными рукавами, с открытой грудью. Тонкие русые волосы вихрились на высоко поднятой голове. Он смотрел на озеро чуть прищуренными глазами и улыбался воде, чайкам, тишине. Шурик оглянулся и не узнал отца. Никогда в городе не видел Шурик его таким молодым. Никогда не видел такой улыбки.

Встретив взгляд сына, Павел Петрович положил ему на плечи большие теплые руки:

— А ты говоришь!.. Пошли завтракать, пора собираться.

Самого Романыча дома не было, он уехал по делам в Ленинград, и принимала гостей его жена Любаша — маленькая, смешливая женщина с добрыми глазами и руками, не знавшими покоя. Она все время что-нибудь делала — чистила, мыла, убирала, и ни разу не увидел ее Шурик сидящей и отдыхающей. Шурика она, видимо, считала ребенком и докучала такой унизительной заботой, от которой даже маму удалось давно отучить.

Пока гости приканчивали толстую, в два пальца, яичницу, Любаша готовила удочки, сачки, банки и приговаривала:

22
{"b":"133634","o":1}