ЛитМир - Электронная Библиотека

«История поистине повторяется», — с усмешкой подумал Вирхов и еще раз взглянул на трибуну докладчика, как будто и в самом деле хотел убедиться, что за ней стоит не Иоганн Карл Фульротт, а новый его оппонент с новым черепом обезьяночеловека: Евгений Дюбуа.

Докладчик между тем с трудом откашлялся (эта противная берлинская зима с ее холодом свалит, наверное, его в постель!) и внимательно посмотрел в зал.

Позади заседания ученых обществ разных рангов вплоть до международных конгрессов в Лондоне и Париже, Эдинбурге и Дублине, Лейпциге и Иене… Теперь вот Берлин. И снова Дюбуа собирается с яростью и непреклонностью фанатика отстаивать то, что стало благодаря все той же безграничной убежденности главным событием его жизни. Какие надо найти слова, чтобы затронуть не только мозг, но и душу слушателей?

Подозревает ли кто из сидящих в зале и слушающих его спокойную речь, что отнюдь не радость и удовлетворение принесло ему «великое открытие», сделанное семь лет назад на Яве? Если бы знать, сколько страданий, потрясших его до глубины души и сделавших неузнаваемым даже для самого себя, последует за счастливым мгновением осуществления мечты, стал ли он с таким беззаветным упорством стремиться к ней, не замечая добрых и мудрых советов друзей?

Пока Дюбуа растолковывает собравшимся суть своих идей, обоснованных не только общими соображениями, но и строгими выкладками измерений, принятых антропологами, резонно обратиться к событиям десятилетней давности…

Конец октября 1887 года выдался в Амстердаме на редкость дождливым и холодным. Рыхлые облака закрыли шпили соборов, сплошной пеленой укутали небо. Выстланная крупными плитами, обычно нарядная набережная порта покрылась скучными серыми лужами. От одного вида мутной воды, перекатывающейся под порывами ветра, бросало в холодную дрожь и знобило.

Народу на пристани почти не было: портовые зеваки из-за непогоды сидели дома, а провожающих набралось немного. В море в тот день уходил только небольшой бриг. Рядом с трапом стояла группа людей, в основном военные моряки, а несколько поодаль двое гражданских — один сравнительно молодой человек, второй — пожилой. Издали они выглядели как двойники: одинаково короткие, согласно моде, сюртуки, черные цилиндры, белые шарфы, закрывающие грудь. Только у старшего в руках была трость.

— До посадки на корабль осталось совсем немного времени, — говорил он. — Я достаточно хорошо знаю тебя и твое знаменитое упрямство и все же еще раз прошу: подумай, пока не поздно. Вот она, ирония судьбы и сюрприз на старости лет — Евгений Дюбуа, на которого я возлагал большие надежды, жертвует всем достигнутым, чтобы отправиться ловить мираж! И кто это делает? Может быть, легкомысленный студент, у которого ветер в голове? Нет, доктор медицины и естественных наук Евгений Дюбуа, который всего год назад стал моим ассистентом и лектором анатомии в Амстердамском университете. Подумать только, все это он сменял на звание «офицера второй категории», а попросту говоря, армейского сержанта! Уму непостижимо!

Макс Фюрбрингер, один из выдающихся анатомов Европы, настолько разволновался, что выпустил из рук трость, которая отлетела в сторону. Дюбуа поднял ее и передал хозяину.

— Могу поручиться, угадаю до единого слова каждый из твоих доводов. Хочешь послушать? — спросил он Дюбуа тихо. Учитель, когда сердился, всегда почему-то переходил в разговоре почти на шепот. — Ты еще был в колыбели, когда твой кумир Эрнст Геккель произнес свою знаменитую речь на заседании естественноисторического общества в Штеттине. Это было в 1863 году. Тогда он впервые объявил, что у обезьян и человека одни предки и надо найти знаменитое «недостающее звено», которое, кстати, два с лишним десятилетия так и остается «недостающим»!

— Но именно в нем разгадка родословной человека, — попытался было возразить Дюбуа, но тщетно.

— Через пять лет вышла в свет не менее знаменитая «Естественная история мироздания» все того же автора. Сколько шума она наделала, и главным образом, из-за двадцати двух ступеней родословного древа человека, «выращенного» в кабинете! Многое в предположениях автора можно было принять даже консерваторам, однако здесь снова на предпоследней ступеньки появилось «недостающее звено». Впрочем, какое же оно «недостающее», если Геккель не только описал его особенности, словно неоднократно наблюдал это «звено», но и, случай редкостный в практике зоологов, дал ему название — Pithecanthropus alalus — обезьяночеловек бессловесный! Я знаю, откуда все это идет: Геккель ведь никогда не скрывал, что находится под влиянием своего друга — философа фон Шлейхера.

Фюрбрингер замолчал и украдкой взглянул на Дюбуа. Как-то он воспринимает его задиристые выпады против Геккеля? Но тот почтительно молчал.

— Не подумай, пожалуйста, что я испытывал какую-то неприязнь к Геккелю. Напротив, я всегда восхищался смелостью, с которой он обратился к проблеме происхождения человека. В этом вопросе он оказался решительнее самого Дарвина, который, как ты знаешь, не рискнул в «Происхождении видов» затронуть эту тему. Но, объявив о существовании Pithecanthropus! alalus, Геккель поступил легкомысленно. В не меньше» степени легкомыслен ты, поверив, что в антропологии,» как в астрономии, возможно открытие на кончике пера. В эволюции человека действовали, очевидно, законы куда более сложные, чем в небесной механике. Мы к тому же до сих пор не знаем их, чтобы рисковать предсказывать, каков он, предок человека. Надо дать возможность антропологам спокойно, не торопясь разрабатывать теорию на основе того, что добудут из земли палеонтологи и археологи.

— Но ведь гипотетический предок человека, обезьяночеловек бессловесный, только одна из составных частей гипотезы Геккеля, — осторожно возразил Дюбуа..

— Если бы не было других «составных частей», я не провожал бы тебя сегодня на край света. Но подумай, что за «части», и будь благоразумным. Геккель считает, что наиболее близок человеку древнейший и самый примитивный представитель антропоидных обезьян — гиббон, а не шимпанзе, как доказал с обычной для него основательностью Дарвин. Редкий случай противоречия двух великих мыслителей, но весьма примечательный, поскольку в своих симпатиях к гиббону Геккель почти одинок, Впрочем, многое объясняется пристрастием к эмбриологии. Ведь ему представляется, что эмбрион гиббона наиболее близок эмбриону человека…

Если уж искать предка человека, то в Африке, где с незапамятных времен живут шимпанзе, а не на юго-востоке Азии, где лазают по деревьям гиббоны. Не понимаю, почему в вопросе возможной прародины человека ты отдал предпочтение Геккелю, а не Дарвину?

— Мне трудно объяснить это, — ответил Дюбуа. — Я опасаюсь, что вы обвините меня в мистике, но убежденность моя в правильном выборе места исследований настолько глубока, что я не испытываю ни малейшего волнения перед отправлением в чужие края. Спокойствие мне придает, пожалуй, глубокая вера в справедливость эволюционной теории Дарвина, Гексли, Геккеля в применении ее к человеку. Это главное. Думаю, успех дела решат в конце концов моя настойчивость и упрямство. Должен же я найти хоть какое-то полезное применение дурному качеству моего характера? Может быть, Геккель не прав в своих пристрастиях к гиббону, но ведь в доледниковые времена в Голландской Индии могли жить шимпанзе, которые затем вымерли…

— Стремимся примирить непримиримое? — покачал головой Фюрбрингер. — И Дарвину воздать должное, и Геккеля не обидеть? Не знаю, что из этого получится. Итак, кроме Геккеля, у тебя нет союзников?

— Отчего же нет, — улыбнулся Дюбуа. — Сам Рудольф Вирхов!

Макс Фюрбрингер на мгновение даже потерял дар речи.

— Избавь нас господь от таких союзников, а с врагами мы справимся сами. Что, разве Вирхов изменил свои взгляд на происхождение человека? — с недоверием спросил Фюрбрингер. — Насколько мне помнится вот уже десять лет, со времени Мюнхенского съезда естествоиспытателей и врачей, когда, громя Геккеля, он произнес знаменитую речь «Свобода науки в современном государстве», Вирхов не уставал твердить одно и то же: «Никакого низшего типа ископаемого человека не существовало!» Он с таким ожесточением нападал на идеи и факты, связанные с ископаемым человеком» что даже Дарвин, человек редкой терпимости к взглядам противников, вынужден был бросить реплику: «Поведение Вирхова недобросовестно!»

21
{"b":"133649","o":1}