ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Антон Пацеплис побагровел и сердито посмотрел на Анну.

— Ты слышала? Сразу же, немедленно пойди и заяви, что ты выписываешься. Иначе не являйся домой. Я приказываю тебе это сделать, Поняла?

— Из комсомола я не уйду, — ответила Анна и смело посмотрела в глаза отцу, на Лавизу она ни разу не взглянула. — Если подымете шум… я уйду из Сурумов.

— Ну, это уж чересчур! — вскрикнула Лавиза. — Она еще грозится!

— Это только цветочки, — съязвил Бруно. — Погодите, когда Анна с годик поучится коммунистической мудрости, тогда вы узнаете.

— Так я этого не оставлю! — сказал Пацеплис. Сняв ремень, он угрожающе приблизился к Анне. — Я с тобой управлюсь. Послушаем, что ты теперь запоешь.

Анна побледнела — не от испуга, а от стыда. Отступив за стол, она крикнула:

— Не тронь меня, отец! Прошу тебя… Опомнись! Ты не смеешь меня бить. Я не выдержу, я убегу… к соседям.

Но Бруно все предусмотрел: он стоял у двери, зло ухмыляясь.

— Не убежишь, останешься здесь и получишь по заслугам.

Лавиза обежала вокруг стола и обеими руками вцепилась в волосы Анны.

— Бесстыдница! Возражать отцу! Я тебе покажу!

Она изо всей силы дергала Анну за волосы, пытаясь принудить падчерицу стать на колени, но у нее не хватало силы.

Вот тогда-то и произошло то, чего никто не ожидал. Молча выслушав грубую брань, Жан уже не мог остаться безучастным зрителем, когда мачеха начала расправу с его сестрой. Будто какая-то невидимая рука толкнула его, он одним прыжком очутился рядом с мачехой, яростно схватил ее за плечи и оторвал от Анны с такой силой, что Лавиза отлетела к стене и ушибла голову о деревянный крюк для одежды.

— Убери руки! — закричал Жан. — Ты не смеешь трогать мою сестру… ты… чужая баба! Если ты еще раз тронешь, я тебя убью, как змею! Да, да, своими руками! — потом повернулся к Бруно. Его взгляд был так страшен, что тот побледнел и на всякий случай схватился за ручку двери. — Чего ухмыляешься, шут гороховый? Хочешь получить по голове табуреткой?

В приступе гнева Жан схватил табуретку, размахнулся и бросил в Бруно.

— Сумасшедший, что ты делаешь!.. — закричал Бруно и выскочил в дверь, но угол табуретки задел его за плечо, и он завопил от боли. Рассерженный и испуганный, он побежал по двору, потирая ушибленное место.

Растерянный Антон Пацеплис с удивлением смотрел на своих детей. Жан стоял рядом с Анной и вызывающе смотрел на отца.

— Послушай, отец, если ты и дальше будешь потакать этой бабе, живи с ней в Сурумах один, — сказал он. — Мы с Анной уйдем. Ты всегда относился к нам не как отец, а как чужой. Мы больше не согласны так жить. Поступай как знаешь, только запомни: Анну и меня ты бить не смеешь.

— Антон, ты ему долго позволишь лаять? — застонала Лавиза.

— Не вой! — рявкнул Пацеплис. — Держи язык за зубами…

— Как? Что? — Лавиза широко раскрытыми глазами смотрела на мужа. — Ты их…

— Говорю тебе — не вой! — голос Пацеплиса стал грозным. — Кто здесь хозяин и глава семьи — ты или я? Если я говорю: кончать эту перепалку, то все должны слушать… и ты тоже, Лавиза.

После этой ссоры в семье Пацеплисов установилась длительная, напряженная, как после бури, тишина. Все вернулись к своим делам и продолжали работать, будто ничего не случилось, только исподтишка поглядывали друг на друга, наблюдая и выжидая. О том, что Анне надо уйти из комсомола, никто больше не заикался. Она все активнее участвовала в общественной работе и посвящала ей все свободное время. Бруно не появлялся в Сурумах до самой весны.

…В начале сентября в Урги приехали представители землеустроительной комиссии, осмотрели землю и начали выделять десятигектарные участки для батраков и безземельных. Тауринь от злости слег и совсем не выходил пока продолжались землеустроительные работы.

После того как шестьдесят гектаров земли распределили среди новохозяев, у Тауриня осталась приличная усадьба — тридцать гектаров хорошо обработанной земли с лугами и новыми постройками. О разорении не могло быть и речи, поэтому Айвара удивляла лютая злоба приемного отца. Он так неистовствовал, что даже слег в постель. Если нельзя держать батраков и работниц и придется своими силами хозяйничать на этих тридцати гектарах, этого все равно слишком много — почти половина земли останется в перелоге.

В батрацкой избе усадьбы Урги теперь жило несколько семей новоселов; среди них были и прежние батраки Тауриня, но никому и в голову не приходило пахать хозяйские поля; у каждого теперь была своя земля, которую и надо было обрабатывать.

Всю осень Айвар прожил, почти не встречаясь с молодежью волости. В Стабулниеках ему делать было нечего, он не спешил искать новых друзей среди хозяйских сыновей и дочек, с которыми у него и раньше не налаживались приятельские отношения. Из прежних друзей Айвара здесь никто не жил: Инга Регут, который сейчас работал в соседнем уезде начальником отдела Министерства внутренних дел, изредка навещал своего отца-новохозяина, но до сих пор Айвару никак не удавалось повидаться с ним; о Юрисе Эмкалне он знал только то, что тот недавно сдал экстерном экзамены за сельскохозяйственное училище и сейчас работает инструктором в одном укоме партии. Пойти к ним, как-нибудь напомнить о себе и попытаться возобновить старую дружбу Айвар стеснялся: а вдруг Инга и Юрис воспримут это как попытку использовать их… Все они — Инга, Юрис, Артур, Анна — жили новой, содержательной жизнью, которая неслась, как бурная, полноводная река, и было в этой жизни много благородного, молодого задора и дерзания. Эти люди создавали новое, не сомневаясь крушили все старое, отжившее, вместе со всем народом воздвигали прекрасное, могучее здание новой жизни. Они чувствовали себя членами великой братской семьи, и это сознание руководило их действиями. Все за одного и один за всех! На первом месте — общие интересы.

И что-то непреодолимо влекло к ним Айвара. Ему хотелось быть там, где находилась Анна, делать то же, что делала она, делить с нею радости и горе. Когда с осенними полевыми работами было покончено и свободного времени стало больше, Айвар начал чаще ходить в волостной Народный дом, чтобы посмотреть кино или послушать лекцию. Для него и то было счастьем, что он мог побыть несколько часов вблизи Анны, видеть ее милое лицо и изредка услышать ее голос. Каждый раз Айвар уносил домой какие-то новые впечатления, и они, понемногу накапливаясь в его сознании, постепенно становились убеждениями. Эти люди — товарищи и друзья Анны — не отталкивали его, не заставляли чувствовать себя чужаком среди них, но Айвар понимал, что остаться с ними навсегда и стать их товарищем — дело не простое, надо прежде всего порвать старые связи, уйти из усадьбы Урги и от Тауриней, начать жизнь снова.

Такой решительный момент, когда человек уже не может остаться на распутье, для Айвара еще не наступил, но он был не за горами — это юноша чувствовал с каждым днем все сильнее. Об этом заботилась и новая жизнь, расцветавшая перед его глазами; об этом заботилась правда этой новой жизни, голос которой Айвар слышал каждый день; ближе к этой жизни подвигала его и Анна; день, когда ему не удавалось хоть издали увидеть Анну, он считал потерянным.

56
{"b":"133684","o":1}