ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

– Я убийца, у которого получилось!

И поэтому, что с того, что он не богат пока! Чёрт, ему ведь только двадцать четыре.

Часть вторая

Эллен

1

Письмо Аннабелл Кох Лео Кингшипу:

Женское общежитие

Стоддардский университет

Блю-Ривер, Айова

5 марта 1951 года

Дорогой мистер Кингшип,

Полагаю, Вы недоумеваете, кто я такая, если только Вы не помните моё имя из газет. Я – та молодая женщина, которая одолжила пояс Вашей дочери Дороти в апреле прошлого года. Я была последней, с кем она говорила. Я не стала бы заводить об этом речь, поскольку я знаю, Вам очень больно вспоминать о тех событиях, если бы у меня не было веской причины обратиться к Вам.

Как Вы, наверное, помните, у Дороти и у меня были одинаковые зелёные костюмы. Она пришла ко мне в комнату и попросила у меня на время мой пояс. Я дала его ей, и позднее полиция обнаружила его (как я думала тогда) у неё в комнате. Они держали его больше месяца у себя, а потом вернули мне. К тому времени сезон для костюма почти прошёл, поэтому в прошлом году я больше его не надевала.

А теперь снова наступает весна, и вчера вечером я примеряла свои весенние наряды. Я надела зелёный костюм, и оказалось, что он сидит на мне просто изумительно. Но когда я стала затягивать пояс, то, к своему удивлению, обнаружила, что это, вне всяких сомнений, пояс Дороти. Видите ли, отметина от пряжки на нём оказалась смещена на две дырочки ближе к его концу, чем нужно для моей талии. Дороти была довольно стройная, но я ещё стройнее. По правде говоря, я вообще худышка. И я знаю, что нисколько не похудела за последний год, потому что костюм до сих пор сидит на мне отлично, как я уже сообщила выше, и тогда, должно быть, это пояс Дороти. Когда полиция предъявила его мне, я подумала, что он мой, так как позолота стёрлась на зубце пряжки. Надо было, конечно, сообразить, что раз уж оба костюма пошиты на одной фабрике, то и позолота сотрётся на обеих пряжках.

Так что теперь мне думается, что Дороти не могла носить собственный пояс по какой-то причине, хотя он совсем не был сломан, и воспользовалась моим. Для меня всё это совершенно непонятно. В то время я полагала, что она только притворилась, что ей нужен мой пояс, потому что она хотела со мной поговорить.

Теперь, когда я знаю, что это пояс Дороти, было бы странным носить его. Я вовсе не суеверна, но, в конце концов, вещь не моя, это вещь бедной Дороти. Я думала даже выбросить его, но это тоже было бы странным, поэтому я посылаю его Вам бандеролью, и Вы можете хранить его или распорядиться им каким-либо иным образом.

Я вполне могу продолжать носить свой костюм, потому что, как бы там ни было, в этом году все здешние студентки носят широкие кожаные пояса.

Искренне Ваша,

Аннабелл Кох.

Письмо Лео Кингшипа Эллен Кингшип: 8 марта 1951 года.

Моя дорогая Эллен,

Я получил твоё последнее письмо и очень сожалею, что не написал ответ раньше, но был очень загружен работой, особенно в последнее время.

Вчера была среда, и поэтому Мэрион приходила на обед. У неё не слишком-то здоровый вид. Я показал ей письмо, которое вчера получил, и она предложила переслать его тебе. Я отправляю его в этом же конверте. Сначала прочти его, а потом снова принимайся за моё письмо.

А теперь, когда письмо мисс Кох прочитано тобой, я объясню, зачем я тебе его послал.

Мэрион говорит мне, что с тех пор как погибла Дороти, ты не перестаёшь упрекать себя за то, что, якобы, бессердечно обходилась с ней. Рассказанная мисс Кох печальная история о том, что Дороти «отчаянно нуждалась в собеседнике», убедила тебя, по словам Мэрион, в том, что этим собеседником должна была стать ты, и стала бы, если бы перед тем ты не оттолкнула её от себя. Ты веришь, и это Мэрион только вывела из твоих писем, что относись ты по-другому к Дороти, она бы нашла для себя совсем другой выход.

Я верю тому, как Мэрион объясняет твои сумасбродные представления о том, что случилось в апреле прошлого года, – иначе я не могу расценить твое упорное несогласие с тем, что смерть Дороти была самоубийством, и это несмотря на существование неоспоримого доказательства – предсмертного письма, которое ты сама же и получила. Тебе казалось, что раз Дороти совершила самоубийство, в какой-то мере и ты в этом повинна, и тебе понадобилось несколько недель, что принять случившееся таким, как оно есть, а заодно и бремя твоей, якобы, существующей, ответственности за него.

Письмо мисс Кох как раз проясняет, что Дороти пришла к ней за тем, что, по каким-то одной ей понятным причинам, ей понадобился другой пояс к её костюму; она вовсе не испытывала никакой отчаянной необходимости в собеседнике. Она уже решилась на свой последний шаг, и абсолютно не с чего верить в то, что она поспешила бы к тебе, не случись между вами в минувшее Рождество ссоры. (Не забывай, что и вообще всю эту ссору спровоцировала именно она, потому что была тогда не в духе.) Что же до предшествовавшей этой размолвке холодности со стороны Дороти, помни, что я согласился с тобой, что ей следует поступать в Стоддард, а не в Колдуэлл, где её зависимость от тебя только бы усугублялась. Верно, если бы она последовала по твоим стопам в Колдуэлл, трагедии не случилось бы, однако «если» – самое главное слово на свете. Участь, постигшая Дороти, может быть, оказалась небывало жестокой, но она выбрала её сама. Ни я, ни ты, никто за это не в ответе – только сама Дороти.

Я надеюсь, что, узнав о том, как сильно ошибалась мисс Кох в своём первоначальном истолковании мотивов Дороти, ты наконец покончишь с тем самобичеванием, которым, возможно, продолжаешь заниматься. Твой любящий отец.

P.S. Извини меня за не поддающийся расшифровке почерк. Думаю, что письмо чересчур личное, чтобы диктовать его мисс Ричадсон.

Письмо Эллен Кингшип Баду Корлиссу: 12 марта 1951 года 8:35 утра

Дорогой Бад,

Итак, я сижу в поезде с бутылкою «Колы» (в такое время – ах!), ручкой и бумагой, пытаюсь писать разборчиво, несмотря на тряску вагона, а также пытаюсь дать «чёткое, пусть и не блестящее» объяснение – как сказал бы проф. Малхолланд – тому, зачем я еду в Блю-Ривер.

Прости, что не смогу пойти сегодня вечером на матч по баскетболу; уверена, что Конни или Джейн будут рады меня заменить, а ты вспомнишь обо мне во время перерыва.

Теперь по порядку. Прежде всего, эта поездка отнюдь не спонтанна! Я думала о ней вчера вечером. А ты, чего доброго, уж решил, что я рванула куда-нибудь в Египет, в тамошний Каир! Во-вторых, я отнюдь не пропущу занятия, потому что ты подробно законспектируешь каждое из них, и, потом, я сомневаюсь, что пробуду в отъезде дольше недели. И, кроме того, с каких это пор старшекурсников стали отчислять за прогулы? В-третьих, я не буду попусту тратить время, потому что я ни в чём не бываю уверена, пока не испробую это на практике, и пока я не попробую на практике, я не успокоюсь.

Ладно, теперь все возражения отбиты, и я могу объяснить, зачем еду. В первую очередь скажу о том, что этому предшествовало.

Из письма отца, полученного мной утром в субботу, ты знаешь, что Дороти первоначально собиралась поступить в Колдуэлл, а я воспротивилась этому – для её же пользы, или убедила себя в этом на тот момент. Теперь, когда Дороти нет, я не знаю, не было ли это чистым эгоизмом с моей стороны. Дома они оба не давали мне никакой жизни – отец со своими строгостями и Дороти, гирей повисшая на мне, хотя в то время я этого и не понимала. Поэтому, когда я попала в Колдуэлл, то будто с цепи сорвалась. До четвертого курса я была совсем безбашенной девчонкой: пивные вечеринки, пикники с важными шишками и т. д. Ты меня бы не узнал тогда. Поэтому, как я уже сказала, я не уверена, о чьей самостоятельности я больше радела, препятствуя поступлению Дороти в Колдуэлл, её или же моей собственной, ведь Колдуэлл – это такое местечко, где все про всех всё знают.

Анализ моей реакции на смерть Дороти, сделанный отцом (возможно, позаимствованный им у Мэрион), абсолютно верен. Я отказывалась признать, что это самоубийство, поскольку не хотела взять на себя хотя бы и часть ответственности за него. Мне думалось, всё же, что мои сомнения основаны не только на голых эмоциях. Взять, например, письмо, которое она мне послала. Почерк её – тут ничего не скажешь – но общий тон какой-то чужой. Слова как из книжки, и, потом, она назвала меня «дорогая», хотя прежде я всегда была для неё «милая Эллен» или «милая моя Эллен». Я указала на это полиции, но они моё замечание отвергли; мол, это естественно, так как она писала свою записку в состоянии нервного стресса, и нельзя от неё требовать, чтобы она была при этом точно такой же, как всегда, – что показалось мне тогда вполне логичным. Тот факт, что у неё при себе было свидетельство о рождении, тоже смущал меня, но они и для него нашли готовое объяснение. Часто самоубийца весьма печётся о том, чтобы его опознали незамедлительно, сказали мне они. А тот довод, что другие документы, которые она обычно носила в своём бумажнике (студенческий билет и т. д.), были бы вполне достаточны для опознания, кажется, ни чуть их не впечатлил. А когда я заявила им, что она просто не принадлежала к суицидальному типу, они оставили это вообще без всякого ответа. Они отметали прочь каждый выдвигаемый мною аргумент.

Словом, мне некуда было деваться. В общем, в конце концов, я вынуждена была признать, что Дороти совершила самоубийство, и что отчасти вина за это лежит на мне. Эпизод, рассказанный Аннабелл Кох, стал всего лишь последней крупицей, упавшей на чашу весов. Мотив же самоубийства Дороти только отягощал мою вину, ведь современные здравомыслящие девицы не накладывают на себя руки из-за беременности, – ни в коем случае, полагала я, если только в силу своего воспитанья они не привыкли во всем полагаться на кого-то другого, а тут этого другого внезапно и не оказалось рядом.

Правда, беременность Дороти означала также, что её бросил ещё один человек – её любовник. Если я что и знала о Дороти, так это то, что она вовсе не относилась к сексу легкомысленно. Она была не из тех, кто скор на интрижки. Тот факт, что она была беременна, означает, что у неё был парень, которого она любила и за которого она собиралась когда-нибудь выйти замуж.

Так вот, перед смертью, в начале декабря, Дороти написала мне про парня, с которым она познакомилась на занятиях по английскому. Она встречалась с ним какое-то время, и это было у них ВСЕРЬЁЗ. Она писала мне, что подробности расскажет во время Рождественских каникул. Но у нас случилась ссора на Рождество, и после этого она всячески уклонялась от разговора со мной. А когда мы разъехались на учёбу, наши письма стали формальными и сухими, как в деловой переписке. Я так и не узнала имя парня. Всё, что оказалось мне известно о нём, было в том письме: что осенью у них был общий курс английского, что он симпатичен и немного похож на Лена Вернона – а это муж нашей двоюродной сестры – и это значит, что парень Дороти – голубоглазый блондин высокого роста.

Я рассказала о нём отцу, побуждая его разыскать этого мерзавца и проучить его. Отец отказался, сказав, что невозможно будет доказать, что именно он подтолкнул Дороти к самоубийству, а если это даже и удастся, то всё равно уже зря. Она сама наказала себя за свои грехи, и, касательно его, дело можно считать закрытым.

Вот так дела обстояли до субботы, когда я получила очередное послание от отца с запечатанным внутри письмом от Аннабелл Кох. Которое выводит нас на совершенно новый рубеж.

Письма не произвели на меня тот эффект, на который рассчитывал отец, – по крайней мере, вначале – поскольку, как я сказала, в хандру меня вогнала вовсе не одна только история, рассказанная Аннабелл Кох. Но потом я начала ломать голову: если пояс Дороти был абсолютно целёхонек, зачем она наврала про него и попросила пояс у Аннабелл? Почему Дороти не могла носить свой? Отец не придал этому значения, мол, «по каким-то одной ей понятным причинам», но я-то как раз и хотела бы разобраться в этих причинах, потому что – мне так показалось – в день своей смерти Дороти совершила три другие не вяжущиеся ни с чем странности, которые крепко озадачили меня тогда и до сих пор ставят меня в тупик. Вот они:

1. В 10:15 утра она купила пару недорогих белых перчаток в магазине через дорогу от её общежития (хозяин магазина сообщил об этом полиции, увидев её фотографию в газетах). Сначала она спросила у него пару чулок, но из-за ажиотажа перед Весенним Балом, намеченным на следующий вечер, чулки её размера оказались все разобраны. Тогда она спросила перчатки и купила пару за полтора доллара. В этих перчатках она и погибла… В то же время, в бюро у неё в комнате была обнаружена пара великолепных белых перчаток ручной работы, без единого пятнышка; их ей подарила Мэрион в прошедшее Рождество. Почему она не надела их?

2. Дороти одевалась очень тщательно. В день смерти на ней был зелёный костюм. В то же время она надела недорогую белую шёлковую блузку с аляповатым, вышедшим из моды и не сочетающимся с костюмом галстуком-бабочкой. И опять-таки у неё в шкафу нашлась белая шёлковая блузка, совершенно безукоризненная и специально пошитая, чтобы носить вместе с этим костюмом. Почему она не надела эту блузку?

3. Костюм был тёмно-зелёным, аксессуары – коричневыми и белыми. Однако носовой платок у неё в сумочке оказался ярко-бирюзовым – более кричащего противоречия общему тону её одежды в тот день нельзя было придумать. А ведь у неё в комнате имелась, по крайней мере, дюжина платков, вписавшихся бы в её наряд просто безупречно. Почему она не воспользовалась ни одним из них?

Во время расследования обстоятельств её гибели я указала полиции на каждую из этих странностей. Они разделались с ними так же быстро, как и со всем остальным, на что я обращала тогда их внимание. Она была не в себе. Глупо было бы ожидать от неё обычной тщательности в одежде. Я настаивала на том, что эпизод с перчатками соответствует их версии с точностью до наоборот: она нарочно сделала крюк на своём пути, чтобы купить эти перчатки. Если же в этом был какой-то скрытый смысл, почему бы не предположить, что какая-то цель стояла и за двумя другими её нелогичными поступками? А они заладили одно: «Самоубийцу понять невозможно».

Письмо Аннабелл Кох прибавило к этим загадкам ещё одну, вполне, впрочем, укладывающуюся в общую картину. Пояс Дороти был совершенно в порядке, но зачем-то ей понадобился чужой. Каждый раз она отвергала более уместный предмет одежды в пользу неуместного. Зачем?

Всю субботу с утра до вечера я ломала голову над этой проблемой. Не спрашивай меня, к какому выводу я надеялась прийти. Я чувствовала, что должно быть какое-то объяснение всем этим странностям, и хотела как можно больше разузнать о душевном состоянии Дороти в тот роковой день. Думаю, примерно так же ощупывают языком больной зуб.

Нужно извести тонну бумаги, чтобы описать последовательность всех умозаключений, через которые я прошла, пытаясь отыскать связь между четырьмя отвергнутыми ею предметами одежды. Цена; где они были куплены; и ещё тысяча разных мыслей; но ни одной – толковой. Такого же результата я добилась, пытаясь установить, что общего могло быть у тех четырёх «неправильных» вещей, которые в тот день она на себя надела. Я даже разложила перед собой листы бумаги, сделала на каждом свой заголовок: Перчатка, Платок, Блузка и Пояс, под каждым перечислив всё, что я об этом предмете знала, чтобы только понять его значение. По всей видимости, значений никаких не было. Размер, продолжительность носки, принадлежность, стоимость, цвет, качество, место приобретения – ни единого существенного пункта не появилось ни на одном из четырёх листков. Я порвала их в клочья и пошла спать. Невозможно понять самоубийцу.

Догадка пришла часом позднее, настолько ошеломительная, что, мгновенно похолодев, я рывком села в постели. Вышедшая из моды блузка; только что утром купленные перчатки; пояс Аннабелл Кох; бирюзовый носовой платок, – да это же – что-нибудь старое, что-нибудь новое, что-нибудь позаимствованное на время и что-нибудь голубое.[10]

Это могло быть – уговаривала я себя – простым совпадением. Но в душе я уже верила в другое.

Дороти отправилась в здание Муниципалитета вовсе не потому, что это самое высокое сооружение в Блю-Ривер, а потому что Муниципалитет – это то место, где заключают браки. Она надела на себя кое-что старое, кое-что новое, кое-что позаимствованное на время и кое-что голубое – бедная романтичная Дороти – и ещё она взяла с собой свидетельство о рождении, доказательство того, что ей уже исполнилось восемнадцать. В такие учреждения в одиночку не ходят. Дороти могла пойти туда только с одним человеком – парнем, от которого она забеременела, парнем, с которым она встречалась уже длительное время, парнем, которого она любила, – симпатичным голубоглазым блондином, с которым она познакомилась осенью на занятиях английского. Как-то он сумел уговорить её подняться на крышу. Я почти убеждена, что дело обстояло именно так.

Её письмо? Там было сказано только: «Надеюсь, ты простишь мне причинённое тебе горе. Мне больше ничего не остается». Где здесь упомянуто самоубийство? Она имела в виду своё замужество! Она знала, что отец не одобрит такой её поспешный шаг, но ей, в самом деле, ничего больше не оставалось, ведь она была беременна. Полиция была совершенно права, утверждая, что неестественный тон письма был результатом стресса, только это был стресс убегающей со своим возлюбленным невесты, а отнюдь не жертвы обстоятельств, решающейся на самоубийство.

«Кое-что старое, кое-что новое» – этого было достаточно, чтобы пронять меня, но этого явно маловато, чтобы заставить полицию присвоить закрытому делу о самоубийстве статус нераскрытого умышленного убийства, тем более, что они уже настроены против меня – сумасбродки, целый год донимавшей их всяческими претензиями. Да ты знаешь об этом. И поэтому я собираюсь сама разыскать этого человека и провести очень осторожное расследование по методу Шерлока. Как только я наткнусь на подтверждение моих подозрений, на что-либо достаточно веское для полиции, обещаю, я немедленно поставлю их в известность. Я видела чересчур много боевиков, где героиня обвиняет убийцу в его звукоизолированном пентхаузе, а он ей отвечает: «Да, я сделал это, но ты никому уже об этом не расскажешь». Так что не беспокойся обо мне, запасись терпением, и ничего не говори моему отцу, а то он, чего доброго, взорвётся. Может, это и «сумасшествие» и «взбалмошность» с моей стороны, но как я могу сидеть сложа руки и дожидаться у моря погоды, если я знаю, что надо сделать, а никому другому поручить это нельзя?

Отличный момент. Мы как раз въезжаем в Блю-Ривер. Я вижу здание Муниципалитета из окна вагона.

Это письмо я отправлю позднее днём, когда будет известно, где я остановилась, и каких успехов, если вообще что-нибудь получится, я добилась. Пусть Стоддард в десять раз больше Колдуэлла, у меня есть просто классная идея, с чего начать. Пожелай мне удачи…

вернуться

10

Часть свадебного обряда в Соединённых Штатах; четыре характеризуемые таким образом вещи должны присутствовать в облачении невесты.

19
{"b":"133712","o":1}