ЛитМир - Электронная Библиотека

Они начинают грезить о куртках из синтепона и о складных зонтах. Однако ничего не поделаешь, приходится сцепить зубы и стерпеть все, что тебе преподносит природа: и непривычно-тошнотворный, головокружительный бег скакунов, и мокрый холодный плащ на плечах, и серое, угрюмое небо.

Уже не раз Морган пытался ответить на вопрос, зачем он вообще пошел на эту авантюру и пустился в путь, чтобы удержать у ворот и не допустить в этот мир каких-то чудовищ. И со сколькими чудовищами им придется встретиться по пути? Этого он тоже не знал. К чему это все приведет в конце концов? Наверное, он пошел на это из внутреннего чувства долга перед кофирцами. Они оказались очень гостеприимными, и ему, незнакомцу, чужаку и пришельцу, без труда удалось найти здесь приют. Он родился на Центаврусе, но никогда не считал его родным домом. Корни Моргана, он это явственно чувствовал, были на Старой Земле, в мистическом Уэльсе и Скандинавии. Всюду, куда ни заносила его судьба, Морган ощущал себя чужаком, и только на Бергеликсе он сразу же, можно сказать, с первого шага, почувствовал себя дома. Он принадлежал этому миру.

Поэтому он и пошел навстречу приключениям — не раздумывая отправился вслед за молодым магом. Хотя сам не верил ни в какие пророчества. Просто это было первое, о чем его здесь попросили.

Как только они остановились на привал, спешились, накормили и напоили скакунов, Морган попытался хоть что-нибудь разузнать у певца. Старый Коньен еще не оправился от последствий вчерашнего злоупотребления спиртным, но язык его уже был боек, как обычно.

Старый бард, хмыкнув, отвечал, что он уже слышал об этом странном предсказании. Однако волею судеб именно Содаспесу было суждено собрать Посвященных. Зов пришел к нему первому ночью, во время бдений в Бабдаруле — Забытом городе.

Что до Коньена, то он в это время ехал на север, ко двору короля Чандаззара в Холмистой стране. Монарх имел особую склонность к песням бардов и любил по достоинству их вознаграждать. Он услышал Зов во время привала, когда лежал под звездами и настраивал лиру, сочиняя балладу о добром короле, который любит таланты, и на чью благосклонность он очень надеялся, будучи наслышан о том, кто такие Посвященные, или Призванные, ибо бардам в этой стране было даровано потустороннее знание. Коньен беспрекословно повиновался Зову и ждал чародея на Речной дороге. Оттуда они вместе отправились на юг.

Морган слушал этот рассказ старика, не зная, верить или верить. Ему довелось кое-что слышать о Посвященных, но когда он стал подробнее спрашивать о том, кто они такие, старый бард мигом утратил не только красноречие, но и вообще охоту говорить. Видимо, Зов был делом настолько личным и интимным, что рассказывать о нем не полагалось никому, даже самим Посвященным.

Кофирцы испытывали глубокое уважение к таким людям, как этот менестрель. Множество бардов обитало на этой планете, от странствующих бродяг до настоящих рапсодов. Последние считались людьми не только святыми, но и учеными, поскольку им полагалось учиться три люструма, то есть пятилетия, в одной из семи школ. Рапсод становился магистром Тайного искусства и считался человеком, способным налагать проклятие на тех, кто не понял или не принял его, а также ранил, оскорбил и прочее… Морган как-то раз слышал одно из таких проклятий, и он тогда явственно почувствовал, как у него пробегают мурашки по спине…

Путники выбрали неплохое место для привала. Повсюду из травы вставали редкие деревья. Эти деревья назывались здесь оральдинарами, то есть «оазисовыми деревьями». Из их мясистых корней можно было добывать воду, громадные плоды, растущие на них круглый год, вполне годились в пищу, а широкие листья, под каждым из которых мог спрятаться человек, напоминали размашистые ветви, раскинувшиеся на невообразимое расстояние. Под одним таким исполином мог скрыться отряд всадников, надежно защитившись от ветра, дождя или снега. Так что путники устроились с комфортом и были вполне довольны, что наконец избавились, пусть на некоторое время, от противного теперь моросящего дождя.

Содаспес занялся костром, и тут Морган впервые увидел, как действует магия, о которой ходило столько слухов на Бергеликсе. Сначала молодой чародей набрал сухой коры и щепок, валявшихся здесь в изобилии, затем достал из висевшего на поясе магического кошелька камешек. Камешек этот светился золотым огнем, как крошечный уголек, и, стоило Содаспесу положить его на кучу сухих веток, как все они моментально превратились в раскаленные головешки. Костер трещал и дымился, как будто его развели уже несколько минут назад.

Мерцающее оранжевое пламя осветило лица людей, собравшихся вокруг костра. Лицо молодого чародея, хмурый похмельный лик старого барда, лицо Осгрима с веселыми глазами, правда, настолько маленькими, что, казалось, будто они от смущения прятались на широком, скуластом лице.

Взор Моргана остановился на барде. Трудно было сказать, сколько лет этому человеку, его просмоленное морем и прокопченное солнцем лицо, казалось, вмещало в себе целые века и судьбы поколений. Лицо из тех, что в народе зовут лошадиными — вытянутое, с толстыми губами и невероятно широким ртом. Его мохнатые брови и жесткие спутанные кудри имели совершенно непонятный серые оттенок. Длинный тощий бард носил наряд, состоявший из тысячи сшитых между собой лоскутков. Его грязный и выцветший плащ давно потерял свой первозданный темно-зеленый цвет. Разрозненные чулки протерлись до дыр, а кавалерийские сапоги из красного сафьяна, когда-то кем-то подаренные, были измазаны серой грязью и желтой глиной дорог.

Этот человек бурлеска, словно, вышедший из эпохи Тюдоров, мог стать героем Рабле или Скаррона. Теперь же этот образчик «народного героя» находился в самом благодушном настроении, ибо сидел у костра, возле жратвы и питья. Он что-то насвистывал себе под нос и, сонно мигая, смотрел то на молодого мага, то на Пришельца — таких разных людей, отправившихся вместе в дальний путь.

Морган почувствовал желание сыграть и достал маленькую дорожную лиру из старой слоновой кости. Он берег ее, как зеницу ока и носил в специальном кожаном футляре под плащом. После того как они спешились, он первым делом протер ее чистым выглаженным носовым платком, который извлек из фантастической смеси одежд. Ни капли влаги не попало на нее, несмотря на то, что ее хозяин промок до нитки.

Накрапывающий дождик сменился ливнем, заливающем бесконечные просторы Долин. Травы стелились под ним широкими зелеными покрывалами, обозначая неровности рельефа.

Привал, в общем-то, закончился, поскольку закончилась трапеза, и скакуны отдохнули. Путешественники начали обсуждать, что делать дальше: пуститься в путь или обождать под деревьями, в сухости и тепле у еще не погасшего костра. Кто-то говорил о погоде, в которую «собаку не выгоняют», кто-то рассуждал о важности прибыть к месту вовремя. Содаспес готов был тут же оседлать скакуна и мчаться куда угодно, невзирая на дождь и град.

— И невзирая на зверей? — поинтересовался Морган.

— Каких зверей? — не понял его чародей.

Выяснилось, что, помимо диких хищников в этих краях обитали некие зловещие существа, называемые Дикими Всадниками.

— Эти — хуже зверей, — подтвердил маг.

— Но они никогда не выезжают в такой дождь, — хмыкнул старый Коньен. — Даже для них это безумный поступок.

— В таком случае, не лучше ли нам под сенью дождя поскорее покинуть эти края? — резонно предложил Содаспес. — Пока идет дождь, мы сможем убраться подальше из этих мест.

— Куда там успеем! До Гримвуда отсюда еще день, а то и два пути, если ты не собираешься штурмовать Отроги Таура. А я бы лично предпочел иметь дело со Всадниками, чем со сворой сенмурвов.

— Я как раз собирался взять приступом Отроги, — спокойно отвечал юноша. Предоставьте мне заботу о сенмурвах, как только мы доберемся до утесов.

— Как только мы достигнем утесов, сенмурвы доберутся до нас, — отвечал Коньен. — Впрочем, дело твое, а по мне — это чистое безумие.

— Зачем же ты остался ждать меня на Речной дороге?

8
{"b":"13395","o":1}