ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Звезды горели ярко, как глаза голодные звериные, где-то эхом гремели камнепады, и ветер жалобно завывал в расселинах или то не ветер был?.. Поплотнее Ян в овчину завернулся и опять обратился весь в ожидание. Рассвета ждал Ян, ибо с рассветом страхов становилось вполовину меньше.

Не ведал он, сколько времени идет, чудилось, что целую жизнь тут мечется, карабкается, обдирая в кровь колени и пальцы, и конца и края не видно этому пути. А ночью, когда слетались от Каравеха духи смерти и начинали кружить над ним стервятниками, дрожащим голосом заводил Ян песню-оберег:

Руки мои сильные,
Тело мое крепкое,
Не согнитесь вы, не сломайтесь
Ни от клинка вражьего,
Ни от слова злобного.
Чтоб не сложить мне буйну голову
У распутья дальнего,
Сохранить мне кудри светлые
До Имарь-дня, для девицы,
Что мне судьбой назначена…

НАЧАЛО

Рассыпались горошком по избе слова старого безотказного заговора, шуршали сухими травами в полотняных мешочках, курились терпким дымком над железной жаровней, густой тенью копились по углам и под низким потолком.

На полу, на собольих шкурах, кое-где поеденных зловредной молью, лежал тот, на кого заговор направлялся.

Это был парень, и был он совершенно гол и на теле имел многочисленные раны, иные из которых уже покрылись коркой, другие сочились бурой сукровицей, а какие все еще кровоточили чистой кровью.

— Подвернуло мне удачу тебя найти, — бормотал знахарь, накладывая припарки, присыпая раны пахучими порошками, густо накладывая на них мази и сопровождая все это соответствующим шептанием:

Бегут ручьи алые,
Алые, соленые,
С ручьями теми жизнь течет прочь,
Живая вода в мертвую воротится,
Тело молодое, крепкое
В долгую дорогу собирается.
А дорога та дальняя,
Дальняя да невозвратная.
На той дороге брошу я
Травку малую, неприметную,
Неприметную, да полезную.
Ты прорастай, моя травка,
Корешки пускай — пораспускай,
Ручьи алые, соленые
Останавливай.

Имени излечаемого знахарь не знал и звал его просто «парень» или «чужак». Минуло три дня, как он появился в его доме и за эти три дня лишь единожды открыл глаза, когда Вяжгир — так звали знахаря — извлекал наконечник стрелы из его бедра. Вытащив наконечник, он тщательно обмыл рану настойкой ирного корня в вине, потом не менее тщательно обмыл и сам наконечник, завернул его в тряпицу и бережно упрятал за притолоку.

Какой из себя был знахарь? Да обыкновенный, хотя и не совсем. Росту в нем не хватало, да силы было маловато, потому для работы в поле — будь то ратном или хлебном — он не годился. Сызмальства имел увечье — лицо и руки ему огнем опалило так, что смотреть страшно, да ноги плохо ходили, а кормиться-то надо. Вот и подался он в ученье и теперь лечил хворых и о себе заботился сам. Многие, кого обделила судьба, так делали, потому среди знахарей, колдунов, оберегов так и попадались хромые, слепые да горбатые. Другое дело эрили и ведуны, так про них и разговор другой.

Так и ходил знахарь за больным с утра до глубокого вечера, а как стала за окном темень сгущаться, оставил его и принялся кружить по избе, творя защитные заклинания, и делал это намного усерднее, чем вчера, и несравнимо, как делал это обычно. Мечась по комнате, четками перебирал слова-обереги, бросал под ноги листья осины, и длинная его тень металась по избе вместе с ним.

Раздался негромкий стук в дверь. Знахарь вздрогнул и еще быстрее зашептал заветные слова. Стук повторился, а следом за ним прозвучал приглушенный голос:

— Отворяй, Вяжгир! Это я.

— Кто? — спрашивает знахарь, припав ухом к двери, а сам на окна поглядывает.

— Ян, — был ответ.

— Ян еще по осени сгинул. Чем докажешь?

За дверью воцарилось молчание. Знахарь на цыпочках отошел и быстрыми бесшумными движениями стал развешивать над косяком сухие гроздья рябины — охрану от чужих чар, — когда услыхал:

— Я вернулся, Вяжгир, отворяй, а не то отведаешь моего кулака! Я уже закоченел весь.

Тогда знахарь усмехнулся и отодвинул засов, на котором были вырезаны Охранные Руны.

В избу тотчас ввалился весь залепленный снегом высокий человек.

— Ты что это удумал, колдун? Не пускать меня? — из-под меховой шапки появилось молодое безусое лицо, на котором гневно сверкали синие глаза. Над левой бровью виднелся свежий глубокий шрам. — Ты знаешь, какой нынче холод? Птицы на лету мерзнут!

— Стало быть, большой, раз ты не боишься дерзить мне, Ян Серебряк, — усмехнулся знахарь, за усмешкой скрывая радость, что молодой Сокол вернулся живым. Худым, измученным, страшным, но живым. Ян сразу поостыл, чувствуя, за какую черту переступать нельзя. Знахарь-то был много ниже его ростом, однако же, чаще всего казалось, что это он, Ян, смотрит на него снизу вверх. Добавить сюда неприглядный, если не сказать уродливый, облик да тайные колдовские знания, станет понятно, почему Ян сразу пошел на попятную и сделался кротким, как ягненок.

— Давно вернулся? — спросил знахарь.

— Вчерашней ночью, — ответил Ян и тут увидел чужака.

— А это еще кто у тебя? — шагнул он к нему и наклонился.

Парень лежал без движения, и только по тому, как подымалась и опускалась грудь, можно было понять, что он еще живой, да и то лишь внимательно приглядевшись.

— Сам не знаю, — отозвался знахарь, занавешивая маленькие оконца куничьими шкурами, которые тоже немилосердно поела моль. — Третьего дня нашел его в лесу у крутояра. Думал — мертвый, бросить хотел, потом гляжу — живой еще. Вот и приволок сюда.

— Не голого же ты его приволок, — сказал Ян. — Одежда-то где?

— Да вон, под лавкой валяется, — кивнул знахарь. — Я ее сжечь собирался.

— Погоди жечь. Поглядеть надо.

Ян достал из-под лавки то, что некогда было одеждой, а сейчас превратилось в кучу дурно пахнущего тряпья.

Меховая куртка была изрублена на куски, целым только ворот остался, рубаха — Ян даже развернуть ее не смог, до того она пропиталась кровью, а потом засохла. Штаны из шкуры выдры были поцелее, если не считать трех поперечных разрезов на правой штанине и дырки от стрелы на левой.

— По этой одежде много не определишь, — покачал головой Ян. — Кроме того разве, что этот чужак с кем-то сильно не поладил. Оружие при нем было? — Ян подсел к раненому и принялся внимательно его разглядывать.

— Не глупи, Ян Серебряк, — ответствовал ему знахарь. — Будь при нем оружие, я бы уже давно знал, кто он и откуда.

— Все так, — кивнул Ян. — Однако я замечаю, что ты все по окнам смотришь и будто прислушиваешься к чему. Ждешь кого?

— Жду, — подтвердил знахарь. — Но предугадываю, что тот, кого я не жду, придет раньше.

— Говоришь путано, не пойму, — тряхнул русыми космами Ян, но тревога быстро передалась и ему.

— Скоро поймешь. Слушай.

Ян притих.

Сначала он слышал лишь, как гудит огонь в очаге, потрескивает зажженная лучина да мышь скребется в подполе. А потом вдруг снаружи, за дверью, заскрипел снег под чьими-то шагами, и сразу под окном так — скрип, скрип… скрип… скрип-скрип…

Яну стало страшно. Какие такие силы по ночам призывает колдун к своему дому? Что за гостей принимает он невидимо для других? И что грозит простому человеку, невольно пересекшему их запретные пути?

Но знахарь, похоже, обеспокоился не меньше Яна. Он вновь закружил по избе, изгибаясь, ударяя в ладоши, шепча бессвязные, непонятные постороннему уху слова и бросая в жаровню всякие травы, отчего к потолку пополз сизый дым.

2
{"b":"135475","o":1}