ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Что нового внесло в жизнь ссыльной семьи появление в Ранненбурге Плещеева и Мельгунова?

Прежде всего, князя лишили огромных богатств, представленных не столько драгоценностями, сколько вотчинами. Из его владений, разбросанных по всей территории Европейской России и за границей, можно было бы составить не одно немецкое княжество средней руки. Теперь ему оставили только тысячу крепостных. Правда, эта утрата в месяцы, проведенные под надзором Мельгунова, еще не сказалась – Меншиков расходовал имевшиеся у него наличные деньги. Зато конфискация части пожитков и уменьшение числа слуг сразу же лишили его прежней роскоши и бытовых удобств, к которым он привык за многолетнюю жизнь в столице.

Во времена Пырского Меншиков в значительной мере был предоставлен самому себе. Он мог проводить многие часы наедине со своими думами или в окружении членов семьи. С приездом следователя и нового начальника караула он должен был постоянно находиться в их обществе. Опись пожитков, как и ответы на вопросы следователя, усиливали нервное напряжение, взрывы гнева перемежались с упадком сил князя, не вполне оправившегося от болезни.

Наконец, наглухо были перекрыты все каналы общения. В те три месяца, когда караулом командовал Пырский, от имени Меншикова было составлено 35 писем-распоряжений приказчикам, служителям, доверенным лицам. Пырский, выполнявший обязанности цензора, аккуратно отправлял письма адресатам, но приказчики своевременно получили предписания игнорировать распоряжения Меншикова и поэтому не отвечали на них.

Лейтмотив большинства писем – приказания о присылке с вотчин денег и припасов, стекол для ремонта оконных рам, покупке в Москве разных сортов вина. Но были письма и другого содержания. При чтении краткого изложения писем в журнале Пырского создается впечатление, что в жизни Меншикова ничего не изменилось, и он, как и в прежние времена, снимает нерадивых приказчиков и назначает новых, хлопочет о продаже хлеба в Ладоге, видимо предназначавшегося для доставки в Петербург, велит возвратить какому-то купцу «нитяные кружева», оказавшиеся теперь ненужными. Несколько писем – их отправление свидетельствовало о том, что князь помнил о своем новом положении, – содержали распоряжения об уплате долгов кредиторам: Меншиков не желал, чтобы в его адрес раздавались проклятия.

При Мельгунове этот порядок был изменен – все без исключения письма Меншикова он отправлял в Верховный тайный совет, где все они и осели. Кстати, и количество писем значительно поубавилось: в январе князь передал всего пять писем, а в феврале и марте – ни одного. [444]

Ужесточение режима коснулось и отношений Меншикова с супругой и детьми. Его бесконтрольное общение с членами семьи, которые заходили к нему в спальню, где он мог, как доносил Мельгунов, говорить, «что ему надобно», вызывало у начальника караула опасения. «И нам во оном не без сумнения, и о том как ваше величество повелишь?» – спрашивал Мельгунов в донесении от 15 января 1728 года. [445]

Ответа на запрос не последовало, но можно не сомневаться: коль у Мельгунова возникло «сумнение», то он не преминул воспользоваться своей властью, чтобы устранить повод для опасений. Опыт Пырского показал, что куда безопаснее перегнуть палку, чем быть обвиненным в упущениях. Во всяком случае, Мельгунов не без гордости доносил 1 февраля 1728 года Остерману, что Меншиков на него, Мельгунова, «имеет гнев» за то, что он содержит узника «в великой крепости». Мельгунов рассчитывал, что это его усердие будет должным образом оценено бароном. В цидулке, приложенной к письму к Остерману, Мельгунов просил пожаловать его за труды 110 дворами, присмотренными им в Орловском уезде. Герцог де Лириа, пользуясь рассказами современников, писал в «Донесении о Московии в 1731 году»: «Меншиков перенес немилость с величайшим мужеством и жил в Ранненбурге с большим душевным спокойствием или выказывал таковое хотя бы для вида…»

В Ранненбурге Меншикову довелось жить недолго. 3 февраля 1728 года состав Верховного тайного совета пополнился двумя новыми членами – Василием Лукичом и Алексеем Григорьевичем Долгорукими. Оба они были заклятыми врагами князя и немедленно воспользовались возможностью свести с ним счеты. Вместе с Остерманом они внушили Петру II мысль о необходимости отправить опального вельможу куда-либо подальше от старой столицы. 9 февраля Остерман объявил Верховному тайному совету волю императора: «Его императорское величество изволили о князе Меншикове разговаривать, чтоб его куда-нибудь послать, пожитки его взять, а оставить княжне его и детям тысяч по десяти на каждого, да несколько деревень, и приказал Совету составить об этом определение».

В феврале вельможам было не до Меншикова – шла подготовка к коронации Петра II. Она состоялась 25 февраля, а затем пришел черед празднествам. Трудно сказать, на какое время затянулось бы исполнение царского указа, если бы 24 марта у Спасских ворот Кремля не обнаружили подметное письмо. Анонимный автор его, согласно донесению испанского посла де Лириа, восхвалял Меншикова, «великие способности и ум сего несчастного министра». Смысл сочинения, более всего смутивший членов Верховного тайного совета, состоял в том, что если Меншиков не будет возвращен к власти, «то дела никогда не пойдут хорошо». Такой ход рассуждений сочли опасным, а пребывание ссыльного в относительной близости к Москве – угрожающим для спокойствия страны. Более всего верховники негодовали по поводу того, что подметное письмо пыталось возбудить у императора недоверие к новым фаворитам. Подозрительность верховников подогревалась еще и тем, что начавшийся розыск хотя и не обнаружил автора подметного письма, но привел к важному открытию: выяснилось, что Варвара Михайловна не расставалась с мыслью выбраться на свободу и после того, как оказалась в монастырской келье. Она писала письма к царевнам Прасковье и Екатерине (дочерям Ивана Алексеевича, брата Петра), Татьяне Кирилловне Голицыной и прочим знатным дамам с просьбой о помощи. Варвара Михайловна обзавелась преданной помощницей, аккуратно доставлявшей ее послания адресатам. Ею оказалась сестра Аксинья Колычева, которой Варвара Михайловна помимо писем вручила три тысячи рублей на подарки.

Вскоре, однако, неугомонная монахиня и сестра убедились в бесплодности своих хлопот. Тогда было решено использовать в качестве защитницы инокиню Елену, то есть бабку царя, содержавшуюся в Новодевичьем монастыре. Колычева познакомилась с ее духовником, для начала одарила его лисьей шубой и обещала уплатить тысячу рублей, если он уговорит бывшую царицу исхлопотать если не освобождение, то хотя бы «свободный выезд» из монастыря и право получать съестные припасы от родственников. Кроме того, он должен был «ввести Меншикова в милость царицы». [446]

Деньги духовник взял, но его хлопоты были прерваны суровым следствием в связи с подметным письмом, к которому привлекли всех причастных к делу. Последовал указ о ссылке Меншикова не «куда-нибудь», как было определено 9 февраля, а в далекий Березов, причем ссылке подлежал не один князь, а вся его семья – супруга и дети.

Согласно именному указу от 4 апреля 1728 года Меншикову разрешено было взять с собой в Березов «мужеска и женска полу десять человек». На содержание каждого из пяти ссыльных отпускалась крупная по тому времени сумма – по рублю на день, в то время как на расходы сопровождавших их десяти человек «из подъемных» по рублю на всех, итого шесть рублей.

Этот же указ окончательно определил судьбу Варвары Михайловны: ее велено было «послать в Белозерской уезд в Горской девичь монастырь и тамо ее постричь при ундер-офицере, которой ее повезет в тот монастырь». После пострижения Варвара Михайловна стала именоваться Варсонофией.

Любопытное предписание получил Мельгунов: пожитки ссыльной семьи должны быть еще раз тщательно осмотрены, как только она выедет из Ранненбурга, «не явится ль чего у него утаенного сверх описи Ивана Плещеева, и те все пожитки у него отобрать». [447]У членов Верховного тайного совета, как видно, теплилась надежда найти тщательно упрятанные векселя на миллионы. Надежда оказалась тщетной.

вернуться

444

РГАДА, Госархив, Разряд VI, д. 160, ч. 1, л. 119, 123–125.

вернуться

445

Там же, ч. 4, л. 16.

вернуться

446

Русский архив. М., 1909. № 3. С. 353, 354.

вернуться

447

РГАДА, ф. Сената, кн. 234, л. 316.

100
{"b":"135591","o":1}