ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Эрика быстрым шагом направилась в Фьельбаку.

Челль не сразу решился постучать. Странно — он стоял перед дверью отцовской квартиры и опять чувствовал себя маленьким испуганным мальчиком. Память упорно возвращала его к массивным тюремным воротам, где он стоял, вцепившись в руку матери, со смешанным чувством надежды и страха. Поначалу, пожалуй, надежды было больше. Ему не хватало отца. Он тосковал по тем коротким мгновениям, когда тот возвращался, подбрасывал его в воздух, как они гуляли по лесу и отец рассказывал о грибах, кустах и деревьях. Но по вечерам он, уже лежа в кроватке, зажимал уши подушкой, чтобы не слышать звуков бесконечной, не имеющей начала и оттого не имеющей конца родительской ссоры. Отец с матерью всегда начинали с того места, на котором остановились в прошлый раз. Проходила вечность, Франц возвращался после очередной отсидки, и все начиналось сначала — крики, удары, удары, крики, — и так до тех пор, пока не являлась полиция и отец исчезал.

И с годами надежда уступила место страху. А страх постепенно перешел в ненависть. В какой-то степени Челлю было бы, наверное, легче, если бы не эти воспоминания о лесных прогулках. Потому что топливом, никогда не истощающимся топливом его ненависти был один-единственный вопрос: как мог отец раз за разом бросать их? Как он мог предпочесть единственному сыну серый и холодный мир тюрьмы? Челль видел, как после каждого заключения в глазах отца что-то меняется, они становятся все более равнодушными и колючими.

Он собрался с духом и решительно постучал, злясь на самого себя — с чего это он дал волю воспоминаниям?

— Я знаю, что ты дома, открывай! — крикнул он и прислушался.

Звук поднимаемой цепочки, клацанье замков — одного, потом второго.

— От приятелей запираешься? — Он отодвинул отца и прошел в прихожую.

— Что тебе надо?

Вдруг Челль заметил, насколько постарел отец. Совсем старик… ну, положим, куда крепче большинства ровесников. Он их всех переживет.

— Мне нужна кое-какая информация. — Не дожидаясь приглашения, он прошел в гостиную и опустился в кресло.

Франц молча сел напротив.

— Что ты знаешь о человеке по имени Ханс Улавсен?

Старик слегка вздрогнул, но тут же овладел собой и вальяжно откинулся на спинку.

— А что?

— Неважно.

— И ты считаешь, что я стану тебе помогать при такой постановке вопроса?

— Да, считаю. — Челль наклонился вперед и посмотрел в глаза отцу. — Потому что ты у меня в долгу. Потому что, если ты не хочешь, чтобы я плясал на твоей могиле, ты должен использовать каждый шанс, чтобы мне хоть в чем-то помочь.

Ему показалось, что в глазах отца что-то мелькнуло и тут же исчезло. Может быть, ему вспомнился маленький мальчик у него на руках. Или те самые прогулки в лесу. Мелькнуло и исчезло… Не задержалось.

— Ханс Улавсен, участник норвежского Сопротивления, появился в Фьельбаке в сорок четвертом году… да, в сорок четвертом. Ему тогда было семнадцать лет. Через год он уехал. Вот и все, что мне известно.

— Перестань. — Челль, брезгливо поморщившись, вновь откинулся на спинку. — Мне прекрасно известно, что вы были все вместе — норвежец, ты, Эльси Мустрём, Бритта Юханссон, Эрик Франкель. И вот теперь двоих из вашей компашки убивают, причем на протяжении двух месяцев. Тебе это не кажется странным?

— А какое отношение к этому имеет норвежец? — Франц словно не слышал его вопроса.

— Вот этого я пока не знаю. Но постараюсь узнать. — Челль пытался совладать с темной волной злобы. — Что еще ты о нем знаешь? Расскажи, как вы проводили время, расскажи, как он уехал, — все, что вспомнишь.

Франц вздохнул. Выражение лица у него сделалось отсутствующим, словно бы он и в самом деле пытался что-то припомнить.

— Тебе, значит, важны детали… Ну хорошо. Посмотрим, что мне удастся вспомнить… Он жил у родителей Эльси… собственно, отец Эльси и привез его на своей барже.

— Это я уже знаю… Дальше что?

— Отец Эльси нашел ему работу на каботажном баркасе, но почти все свободное время он проводил с нами. Мы, конечно, были на пару лет помоложе, но ему это, похоже, не мешало. Ему с нами было хорошо… Особенно с некоторыми из нас.

Челль, зная, что отец имеет в виду, удивился горечи, прозвучавшей в его голосе, — через шестьдесят лет!

— Например, с Эльси, — сухо сказал он.

— А ты-то откуда знаешь? — Франц был удивлен не меньше: он и сейчас ощутил укол ревности.

— Знаю… Продолжай.

— Да… с Эльси. И раз уж ты знаешь, то наверняка поймешь, что мне это было не особенно по душе.

— А вот этого я не знал.

— Что было, то было. Мне очень нравилась Эльси. Но она выбрала его. И самое забавное, что Бритта была влюблена в меня, но я не обращал на нее внимания. Конечно, я мог бы с ней переспать. Но что-то мне подсказывало, что хлопот потом не оберешься, так что я предпочел воздержаться.

— Очень деликатно с твоей стороны. — Челль не удержался от иронии. — И что было потом?

— А что потом?.. Древняя как мир история: он наобещал ей с три короба и смылся в Норвегию, якобы искать семью. Найду, дескать, семью и вернусь. До сих пор возвращается. — Франц криво усмехнулся.

— Ты хочешь сказать, что Ханс обманул Эльси?

— Честно говоря, Челль, не знаю. Не знаю… Не забывай — дело было шестьдесят лет назад, и мы были совсем детьми. Может, он и в самом деле собирался вернуться, но помешали обстоятельства. А может, и с самого начала решил не возвращаться. Кто его знает? — Франц пожал плечами. — Но твердо знаю одно: он всем нам обещал вернуться, как только найдет свою семью. И знаешь, я почти о нем и не вспоминал. Эльси — да, Эльси очень тяжело перенесла эту историю. Мать постаралась поскорее пристроить ее в какое-то училище. А что было дальше — откуда мне знать: я уехал из Фьельбаки… Да ты и сам знаешь, что было дальше.

— Уж это-то я знаю, — мрачно сказал Челль. Ему опять представились серые тюремные ворота.

— Не понимаю, какой интерес может это представлять для тебя. Приехал и приехал, потом исчез — и все. И никто из нас о нем после этого слыхом не слыхивал. Что здесь интересного для тебя?

— Я уже сказал, что это тебя не касается, — грубо ответил Челль. — Но можешь быть уверен, что, если в этой истории что-то есть, я дойду до самого дна.

— Не сомневаюсь, Челль, — устало кивнул Франц. — Ни минуты не сомневаюсь.

Челль посмотрел на руку отца, бессильно лежащую на подлокотнике кресла, — руку глубокого старика. Морщинистую, жилистую, с возрастными пигментными пятнами. Та рука, за которую он держался, гуляя в лесу, была совсем другой — гладкой, сильной, теплой, надежной.

— Похоже, будет грибной год, — услышал он собственный голос и, заметив удивление Франца, удивился сам — зачем он это сказал?

— Скорее всего, да, Челль. Год, похоже, будет грибной.

Он паковал вещи с военной тщательностью, выработанной за многие годы непрерывных разъездов. Все должно быть предусмотрено. Небрежно уложенные брюки — лишние полчаса у сверхпортативной гостиничной гладильной доски. Ненадежно закрученный колпачок на тюбике зубной пасты — катастрофа. Все должно быть пригнано и уложено безупречно.

Аксель присел на постель рядом с большим чемоданом. В детстве это была его комната, но он многое здесь поменял. Моделям аэропланов и журналов с комиксами вряд ли было место в комнате взрослого, занятого серьезной работой мужчины. Интересно, вернется ли он сюда когда-нибудь… Последние недели дались ему нелегко, лучше бы не возвращаться, но почему-то у него было чувство, что это его долг — вернуться.

Он встал и пошел в спальню Эрика — последнюю комнату в длинном коридоре на втором этаже. Присел на кровать брата и невольно улыбнулся. Спальня была набита книгами — а как же иначе? Полки прогибались под тяжестью книг, мало этого, книги лежали штабелями и на полу. Ко многим были прилеплены цветные листочки. Эрик… ему никогда не надоедали его книги, факты, даты и та виртуальная действительность, которая в них заключалась. В каком-то смысле ему было легче жить. Эту действительность можно было прочитать — черным по белому. Никаких серых зон, никаких ускользающих то ли фактов, то ли обманок, никакой моральной двусмысленности — ничего из того, с чем Аксель сталкивался ежедневно. Конкретные факты. Битва при Гастингсе — 1066 год. Наполеон умер в 1821 году. Капитуляция Германии — 9 мая 1945 года. Аксель взял книгу, так и оставшуюся лежать на кровати, — видимо, последнюю, которую Эрик читал. Толстенный том о восстановлении Германии после войны. Эрик знал про это все. Шестьдесят лет жизни он посвятил изучению войны и ее последствий. А главным образом — изучению самого себя. Жизнь Акселя, жизнь самого Эрика — холодный и на первый взгляд сухой анализ. Но Аксель-то знал, скольких эмоциональных кризисов это стоило брату, какие страсти кипели за его сухими выкладками…

77
{"b":"140303","o":1}