ЛитМир - Электронная Библиотека

Увидев все это, Робби подумал, что Мередит Пауэлл права в своих предположениях: Гордон Джосси окончательно убрал сестру Робби из своей жизни. Это нельзя было назвать неразумным. Однако ее автомобиль и одежда все еще находились здесь. С Джосси необходимо поговорить. В этом не было сомнения.

Глава 8

На следующее утро Гордон проснулся в поту. К летней жаре это не имело отношения, поскольку время было раннее – чуть позже шести – и воздух как следует еще не прогрелся. Просто ему приснился очередной кошмар.

Каждый раз он пробуждался мгновенно, от удушья: что-то сильно давило на грудь, точно колдовство какое, а потом – пот. Пижама, которую он носил зимой, постельное белье – все становилось мокрым. Промокнув, он начинал дрожать, и это разбудило Джину, как прежде будило Джемайму.

Их реакция была совершенно разной. Джемайма всегда хотела знать почему. «Почему тебя мучают кошмары? Почему ты не поговоришь с кем-нибудь об этом? Почему не посоветовался с врачом? Наверное, что-то у тебя не в порядке», – говорила ему Джемайма. Нарушение сна, нарушение работы легких, слабое сердце, да что угодно. Но какова бы ни была причина, он должен принять меры, потому что такие вещи могут его убить.

Вот что обычно думала Джемайма: люди умирают. Это был самый большой ее страх, и причину этого ему не надо было объяснять. Страхи Гордона были другими, но не менее реальными, чем у нее. Так уж устроена жизнь. Люди боятся, но они научились приспосабливаться. Он приспособился к своим страхам и не любил о них говорить.

Джина, напротив, не требовала от него ответа. Когда он просыпался в поту рядом с Джиной после проведенной совместно ночи – а это бывало почти каждую ночь, и Джина не видела смысла оставлять за собой жилье в Линдхерсте, – она вставала с постели, шла в ванную за куском фланелевой ткани, мочила ее, а потом возвращалась и обтирала ему тело. Она приносила с собой таз с холодной водой и, когда фланель нагревалась от его тела, обмакивала ткань в воду и снова его обтирала. Летом он ложился в постель голышом, так что не надо было снимать липкую пижаму. Джина разглаживала фланель на его руках, ногах, лице и груди, а когда это его возбуждало, она улыбалась и садилась на него верхом или делала другие столь же приятные вещи. И тогда все ночные кошмары забывались, а плохие мысли улетучивались из его головы.

За исключением одной. О Джемайме.

Джина ни о чем его не расспрашивала. Она просто хотела любить его и быть с ним. Джемайма же спрашивала обо всем. Она требовала невозможного. А когда Гордон объяснил, почему он не может дать ей то, о чем она просит, все закончилось.

До Джемаймы он сторонился женщин. Встретив Джемайму, он увидел в ней жизнерадостную натуру – такой она являла себя миру, – веселую девушку с детской щелочкой между передними зубами. Гордон подумал, что в жизни ему нужен именно такой человек, но ошибся. Время еще не пришло, а может, и никогда не придет, но теперь у него появилась другая женщина, абсолютно не похожая на Джемайму.

Он не мог сказать, что любит Джину. Знал, что должен ее любить, ведь она, конечно же, была достойна любви. В тот день, когда он увидел ее в лесу и они в первый раз пошли в бар отеля в Суэе, не один мужчина взглянул на нее, а потом на него, и Гордон знал, что подумал каждый из них, потому что мужчина, увидевший Джину, не может этого не думать. Джина, похоже, не обращала на них внимания. Она откровенно смотрела на Гордона, словно говорила: «Это твое, если хочешь; возьми, когда будешь готов». И он решил, что готов, потому что не мог больше жить так, как жил после ухода Джемаймы. Он принял ее предложение, и теперь Джина была с ним, и Гордон ничуть не жалел о своем решении.

Вот и сейчас она его обтерла, а за этим последовало все остальное. Если он овладевал ею, не позволяя Джине взять инициативу на себя, она не возражала. Она беззвучно смеялась, когда он грубо укладывал ее на спину, и обхватывала его ногами. Он находил ее рот, и она открывала его, как и все остальное к его услугам, и он дивился тому, что ему так повезло, и не знал, кого и как благодарить за это.

После этого они оба сильно вспотели. Разъединились и рассмеялись, услышав чмокающий звук, который издала их влажная кожа. Вместе пошли в душ, она стала мыть ему волосы, и он снова возбудился.

– О господи, Гордон, – рассмеялась Джина и снова его ублажила.

– Хватит, – сказал он.

– Нет, не хватит, – возразила она и доказала это.

У него ослабели колени.

– Где ты всему этому научилась, женщина? – спросил он.

– Разве Джемайма не любила секс? – удивилась Джина.

– Не такой, – ответил он, подразумевая: «не необузданный».

Для Джемаймы секс был заверением: «Люби меня, не бросай». Но она сама бросила его.

Было почти восемь, когда они спустились в кухню к завтраку. Джина заговорила о своем желании разбить сад. Гордону не хотелось устраивать сад, рушить привычный уклад жизни, а тем более прокладывать дорожки, делать газоны, копать, сажать, строить теплицы или оранжереи. Не надо ему этого. Он не стал возражать Джине, потому что ему нравилось выражение ее лица, когда она рассказывала о том, что значит сад для нее и для ее девочек. Но потом она упомянула о Робе Хастингсе и о том, что он сказал ей насчет участка.

Гордон подтвердил его слова, но больше не пожелал говорить о Робе. Как и Мередит Пауэлл, Роб Хастингс нашел его в пабе «Королевский дуб», и так же, как при разговоре с Мередит, Гордон велел Клиффу сделать перерыв, чтобы то, что хотел сказать ему визитер, осталось между ними. С этой же целью они прошли по тропе до пруда Айворт. На самом деле это был не пруд, а запруженный ручей, по которому плавали утки, а на берегах росли ивы, свешивая ветви в воду. Поблизости имелась небольшая двухэтажная автостоянка, и от нее дорожка уходила в лес, где почва была покрыта толстым слоем буковых и каштановых листьев, десятилетиями падавших на землю.

Они остановились на берегу пруда. В ожидании разговора Гордон закурил сигарету. Роб Хастингс, конечно же, станет говорить о Джемайме, а Гордону нечего было сказать о ней, кроме того, что Роб и так уже знал.

– Она ушла из-за нее? – спросил Роб, – Из-за той женщины в твоем доме? Я правильно понимаю?

– Вижу, ты говорил с Мередит, – Гордона утомила вся эта суета.

– Но Джемайма не хочет, чтобы я знал об этом, – продолжил Роб Хастингс, следуя намеченной линии разговора, – Она не хочет, чтобы я узнал о Джине, потому что стыдится всего этого.

Несмотря на нежелание обсуждать Джемайму, Гордон невольно нашел эту теорию интересной, хотя и абсолютно неверной.

– Как ты это себе представляешь, Роб? – спросил он.

– Я представляю себе это так. Она увидела вас вместе. Ты был в Рингвуде, а может, даже в Уинчестере или Саутгемптоне, а Джемайма поехала туда за припасами для «Королевских кексов». То, что она увидела, подсказало ей, что между вами что-то есть, вот она и уехала. Но она не смогла заставить себя сказать мне об этом, потому что ей стыдно, а она – гордая девушка.

– Чего стыдно?

– Стыдно, что ее обманули. Ей должно быть стыдно, ведь я с самого начала предупреждал ее, что с тобой что-то не так.

Гордон стряхнул на дорожку пепел с сигареты и растер его носком ботинка.

– Выходит, я тебе никогда не нравился? Что ж, ты удачно это скрывал.

– А что мне оставалось делать? Она сошлась с тобой. Я хотел ей счастья, и если бы ты сделал ее счастливой, то зачем бы я стал говорить, что почуял в тебе что-то плохое?

– И что же это такое?

– Ты сам скажи.

Гордон покачал головой, не в знак отрицания, а как бы говоря, что бесполезно объясняться, поскольку Робби Хастингс все равно не поверит ничему, что он скажет.

– Когда человек вроде тебя – вообще любой человек – невзлюбит кого-то, он во всем будет искать подтверждение своей правоты. Понимаешь, Роб, что я имею в виду?

– По правде говоря, не понимаю.

– Что ж, ничем не могу помочь. Джемайма оставила меня, и точка. Если кто-то и завел кого-то на стороне, то это Джемайма, потому что я этого не делал.

31
{"b":"140305","o":1}