ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Тут он услышал шорох. Видаль замер, сжимая пальцами рукоятку револьвера, пригревшегося под культей правой руки, — слушая тихий, едва уловимый звук, подымающийся по лестнице. Он не шелохнулся, пока смутное очертание проема в полу не заполнила чья-то фигура.

— Стой, ни с места, — сказал он.

— Это я, — сказал голос — голос паренька; опять была в нем задохнувшаяся торопливость, над которой и теперь Видаль не стал задумываться, относить ее к волнению, — Видаль ее попросту не приметил. Юл подполз на четвереньках по сухой, шуршащей соломенной трухе, кроющей пол.

— Валяйте, стреляйте, — сказал он. Стоя на руках и коленях, задыхаясь, он смутно навис над Видалем. — Пусть бы я умер. Как хорошо бы. Пускай мы оба умерли бы. Теперь и я, почти как Вэтч, хочу вам смерти. Зачем вас занесло к нам?

Видаль не шевельнулся.

— Почему Вэтч хочет мне смерти?

— Потому что у него в ушах еще раздаются крики ваших. Я раньше спал с ним, по ночам он просыпается и раз бы задушил меня спросонья насмерть, если бы не отец. Вэтч просыпается весь в поту, и в ушах у него крики ваших. Они ему мерещатся, в лохмотьях, орут, бегут по полю с пустыми, незаряженными ружьями. — Юл говорил и плакал теперь негромко. — К чертям вас! Пропади вы пропадом!

— Да, — сказал Видаль. — Эти крики и я слышал. Но почему ты и себе желаешь смерти?

— Потому что она хотела сама к вам прийти. Но только ей нельзя было иначе как…

— Кому — ей? Твоей сестре?

— …как через комнату пройти. Отец не спал. Он сказал: «Выйдешь за порог, так и не возвращайся». А она в ответ: «И не вернусь». А Вэтч тоже не спал и говорит: «Пускай быстрей на тебе женится — на рассвете овдовеешь». И она вернулась, разбудила меня. Но я и сам не спал. Сказала, чтоб я вам передал.

— Что передал? — спросил Видаль. Юл тихо плакал — в терпеливом, кромешном отчаянии.

— Я сказал ей, что если вы негр и если она это сделает… Сказал ей, что я…

— Что? Сделает — что? Что просила тебя передать?

— Про окошко на чердак, где мы с ней спим. Там у меня жердина с планками набитыми — ночью с охоты возвращаться. Чтоб вы поднялись на чердак. Но я сказал ей, что если вы негр и она это сделает, то я…

— Ну-ка, возьми в руки себя, — резко сказал Видаль. — Забыл ты, что я ее в глаза не видел до той минуты, когда она вошла и отец тут же ее выслал.

— Но все ж таки увидели. И она — вас.

— Нет, — сказал Видаль.

— Что — нет?

— Нет. Не подымусь на чердак.

Юл как бы задумался, застыл над Видалем, дыша теперь медленно и тихо; проговорил раздумчиво, почти как в забытьи:

— Мне бы вас запросто убить. Вы же безрукий, хоть и старше меня…

Последовало внезапное, до неправдоподобия быстрое движение; Видаль, и мигнуть не успев, ощутил, что твердые, несоразмерно большие в кистях руки взяли его за горло. Видаль не шевельнулся.

— Мне бы это запросто. И никто б ничего…

— Тшшш, — сказал Видаль. — Не так громко.

— И никто бы мне ни слова.

Руки лежали на горле жестко, неуклюже обузданные. Видаль ощущал, как позыв трясти, душить иссякает где-то у предплечий Юла, не доходя до пальцев, — как если бы связь между мозгом и рукой была оборвана.

— Никто бы ничего мне. Только Вэтч бы разозлился.

— У меня револьвер, — сказал Видаль.

— Так стреляйте же. Валяйте.

— Нет.

— Что — нет?

— Я сказал уже.

— И это — последнее слово? Последнее?

— Ты выслушай, — сказал Видаль, говоря терпеливо, немногосложными словами, точно ребенка успокаивая. — Я просто еду домой. Вот и все. Я четыре года не был дома. Я хочу домой, и больше ничего. Понимаешь? Хочу увидеть, что у меня там осталось — через четыре года.

— А какую вы там жизнь ведете? — Пальцы Юла лежали нетуго и твердо на горле Видаля, руки Юла замерли закостенело. — Охотитесь, небось, весь день, а захотите — и всю ночь, и лошадь верховая у вас есть, и негры вам прислуживают — чистят башмаки, коня седлают, а вы себе сидите на веранде, наедаетесь, чтобы после снова на охоту?

— Надеюсь, и дальше так будет. Но я четыре года не был дома. И теперь не знаю.

— Возьмите меня с собой.

— Я ведь не знаю, что там теперь. Возможно, там ничего не осталось — ни верховых лошадей, ни дичи. Янки дошли до тех мест, и мать умерла сразу же, и не знаю, что там теперь. Надо прежде приехать, увидеть.

— Я буду работать. Мы с ней будем оба работать. Вас поженят в Мейсфилде. Это недалеко.

— Поженят? С твоей сес… Понимаю. Но почем ты знаешь — возможно, я женат?

Руки Юла сомкнулись на горле, затрясли Видаля.

— Прекрати, — сказал Видаль.

— Скажите только, что женаты, и я вас убью, — проговорил Юл.

— Нет, — сказал Видаль. — Я не женат.

— И не хотите подняться к ней?

— Нет. Я ее только один раз и видел. И вряд ли даже узнаю, встретив вторично.

— Она другое говорит. Не верю вам Вы лжете.

— Нет, — сказал Видаль.

— Это потому, что вы боитесь?

— Да. Боюсь.

— Вэтча?

— Не Вэтча. Просто боюсь. Везенье мое, пожалуй, кончилось. Я знаю, слишком долго оно длилось. И я боюсь — а вдруг обнаружится, что я забыл, как надо действовать в боязни. И я не могу идти на этот риск — а вдруг окажется, что я потерял ощущение реальности. Вот Джубал — дело другое. Он верит, что я по-прежнему принадлежу ему; знать не хочет, что меня уже освободили. И слушать даже меня не захочет. Ему-то незачем тревожиться об ощущении реальности.

— Мы бы работали. Пусть она не такая нарядная, как ваши миссисипские, что все время в туфлях ходят. Но мы бы выучились. Мы бы вас не посрамили перед ними.

— Нет, — сказал Видаль. — Не могу.

— Тогда уезжайте. Сейчас.

— А как? Ты же видишь, он не усидит, свалится с седла.

Юл не ответил, и мгновение спустя — хотя и не расслышав шагов — Видаль почти физически ощутил, что паренек напрягся, замер и, подобравшись, не дыша, смотрит теперь на лестницу.

— Кто это там? — спросил шепотом Видаль.

— Отец.

— Я спущусь к нему. А ты побудь здесь. Постереги мой револьвер,

X

Темный воздух был высок, холоден, студен. В непроницаемой огромной тьме лежала долина, а за ней непроницаемо и холодно чернела на черном небе противолежащая гряда холмов. Сжимая пальцами култышку правой, Видаль поеживался, подрагивал зябко.

— Уезжайте, — сказал отец.

— Война кончена, — сказал Видаль. — Победа Вэтча — не моя печаль.

— Берите лошадей и негра и уезжайте.

— Если вы относительно дочери, то я ее видел лишь раз и не увижу больше никогда.

— Уезжайте, — сказал отец. — Забирайте, что ваше, и езжайте.

— Не могу. — Они стояли в темноте лицом к лицу. — Я четырьмя годами заплатил за освобождение от бегства.

— Даем вам срок до рассвета.

— В Виргинии в течение четырех лет мне и такого срока не давали. А здесь всего лишь Теннесси. — Но тот повернулся уже уходить, растворился на черном фоне косогора. Видаль вошел в конюшню и поднялся на сеновал. Недвижно над храпящим негром сидел на корточках Юл.

— Оставьте его здесь. — сказал Юл. — Он всего-навсего негр. Оставьте его и уезжайте.

— Нет, — сказал Видаль.

Юл сидел оцепенело над храпящим негром. Он не глядел на Видаля, но вставали меж ними, немо и беззвучно, перелесок, резкий сухой выстрел, внезапный одичалый гром копыт вздыбившихся лошадей, вьющийся из дула дымок.

— Я вам покажу самый короткий спуск в долину. Через два часа вы будете уже внизу. К рассвету будете за десять миль отсюда.

— Не могу. Он тоже хочет домой. Я и его должен довезти. — Видаль замолк; левой рукой неловко расправил плащ на негре, подоткнул. Услышал, как тихо уходит Юл, но не поднял глаз. Немного погодя потряс за плечо негра: «Джубал!» Негр застонал; повернулся тяжело, опять уснул. Видаль сидел над ним в той же позе, как раньше Юл.

— А я думал, что распростился с этим навсегда, — проговорил Видаль. — С миром и покоем. Со способностью и привилегией боязни.

77
{"b":"140560","o":1}