ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Мне захотелось съязвить, чтобы как-то защититься от ее серьезности и от угрызений совести, которые напомнили о себе, как только речь снова зашла о Генри. Чем дольше он отсутствовал, тем прекраснее становился.

— Я ужасно, ужасно испугалась, — продолжила она. — Думала, что это я — наивная и не поняла ничего… Я сходила с ума, мне все время было плохо. Оставался только один человек, у которого я могла спросить…

— Понимаю, — сказал я. — Тем более что он видимо и является отцом будущего ребенка…

Мод вздрогнула. До этого она смотрела прямо перед собой, как будто не желала видеть мою убогую обстановку. Теперь она уставилась на меня:

— С чего ты взял?

— Прости, — сказал я. — Но ты же была беременна?

Мод рассмеялась, словно давая понять, что я полный идиот.

— Я и сейчас беременна, — ответила она. — Только конечно же от Генри!

— От Генри…

— Я же говорила тебе!

— Нет, не говорила.

— Говорила.

— Нет. И сам я не спрашивал.

— Но я точно помню.

— Мод… — сказал я и посмотрел ей в глаза.

Она отвела свой взгляд. Я докурил сигарету и пожалел, что у меня нет ничего спиртного. Мне захотелось выпить. Я был счастлив — я давно уже не был так счастлив, я чувствовал, что я существую, что на меня смотрит женщина, которой я нужен. Мне следовало бы держаться от нее подальше, своим присутствием она мучила меня больше, чем отсутствием, но все это сочеталось с восхитительным чувством вновь обретенной уверенности в себе. Она согласилась, даже сама сказала, что мы провели вместе «потрясающую» ночь — ночь, от которой она отказалась на следующее же утро; я не мог понять почему, но с уважением относился к ее решению. Угрызения совести могут принимать какую угодно форму.

Я думаю, что все это было для нее очевидно, она отлично понимала мои мысли и чувства.

— И что теперь? — спросил я. — Что нам теперь делать?

— Он выдвинул условия.

Мод кивнула в сторону клуба, откуда теперь стали доноситься громкие крики и смех. Но Стернер, наверное, был в числе самых спокойных и тихих гостей. Он не кричал и не смеялся, для него праздник уже закончился, и он был с головой занят тем, чтобы навести вокруг себя порядок, вокруг него все должно было быть безупречно чисто, потому что оставалось всего две недели до назначения нового правительства. А Стернера прочили на один из постов в этом правительстве.

— Я видел его в новостях, — сказал я. — И всякий раз до смерти боялся… Что увижу рядом с ним тебя, счастливую…

— Возможно, Генри ошибался, — сказала Мод. — Возможно, не такой уж ты и хороший.

— Я не об этом, — начал я, но она оборвала меня.

— Ты что, не понимаешь, что это невыносимо!

— Вот и я о том же, — сказал я. — Это невыносимо, именно поэтому я и хотел от вас скрыться.

— От нас? — переспросила она. — Это от кого же?

— От вас. От всех вас. От тебя и твоих мужчин.

— Значит, ты хочешь, чтобы я ушла?

— А что, похоже? Только что я был почти счастлив.

Я хотел только, чтобы она поняла меня, хотя больше и не испытывал к ней доверия. Еще недавно я доверял ей и ничего плохого о ней не думал, но теперь сомневался, больше чем когда-либо. Не знаю почему, но от этого она казалась мне еще более привлекательной. Мод, должно быть, заметила, что я снова сложил оружие, без боя отказался от здравого смысла, предал инстинкт самосохранения и голос разума. Я стоял перед ней, готовый ко всему, если надо — безрассудный, если угодно — бесстрашный, готовый признать желание, влечение, вожделение — то, что я чувствовал всегда, но подавлял в себе.

Мод встала, подошла ко мне. Легкий порыв качнул жалюзи, деревянная рейка задела о подоконник и смела с него дохлых мух; в комнате стояла такая тишина, что слышно было, как они упали — звук падения высохших насекомых на синтетический ковер.

~~~

Еще недавно эта усадьба пребывала в плачевном состоянии. Дом разорили вандалы и воры, ветры сорвали черепицу. Крыша протекала годами, так что все внутри прогнило насквозь. От конюшни осталась лишь выложенная из гранита северная стена. Один только амбар, более или менее, уцелел. На амбарной двери до сих пор, несмотря на то, что ее не раз открывали незваные гости, сохранился ржавый засов и нагель, гладкий от прикосновения человеческих рук. Ему было лет сто, не меньше. Заляпанное грязными пальцами дерево почернело от масла и жира. В амбаре хранились тюки соломы, пыльные дрова, ржавые жестяные банки со смазочными материалами, изготовленными на заводах давно уже не существующих производителей. Через разбитые стекла западного окна в амбар вливался широкий поток света. Огромный кусок брезента посреди земляного пола скрывал от посторонних глаз громоздкий предмет; серая ткань ниспадала глубокими складками и освещалась косым лучом проглядывающего через разбитое окно солнца. Нечто одинокое и величавое, внушающее трепет животное, слон на арене цирка. Я с трудом нашел в себе силы подойти и заглянуть под брезент, узнать, что он скрывает. Это был трактор. Он так и стоял там, пользуясь неприкосновенностью и, быть может, даже почетом.

Трактор до сих пор на ходу. В прошлом сезоне я решил протереть двигатель и стал искать для этого тряпку. За дверью в сарае стоит мешок со старой ненужной одеждой, которую обычно раздают нуждающимся. Что-то идет на тряпки, если ничего другого нет под рукой. В тот раз я спешил и схватил то, что лежало сверху. В руках у меня оказалась белая рубашка в синюю полоску. Под биркой дорогой фирмы была вышита монограмма «B. C.». Как эта рубашка попала в мешок я не знаю, может я сам нашел ее в корзине для белья и решил, что это просто старая рубашка с потрепанным воротником, обыкновенная старая рубашка, и выкинул ее за ненадобностью. В какой-то момент я, возможно, в такой же спешке, держал эту рубашку в руках, не чувствуя ни капли той магии, что когда-то, должно быть, пропитывала ее полосатую ткань. Поскольку ничего такого мне не припоминалось, я, вероятно, распрощался с рубашкой легко и без сожалений. Можно предположить, что магия постепенно выветривалась и к тому моменту испарилась почти совсем. А может быть я стал невосприимчив в силу того, что меня тогда занимала совсем другая жизнь — настолько, что я уже готов был забыть о происхождении этой рубашки и об истории, которая не могла закончиться грязной масляной тряпкой на земляном полу старого сарая. Рубашку носили трое мужчин: Вильгельм Стернер, Генри Морган и я. Мод видела ее на каждом из нас. Возможно, она сама когда-то нашла ее, сама выбрала воротник, манжеты, покрой и этот высококачественный хлопок. Возможно, у нее было представление о мужчине, достойном этой рубашки, и глядя на нас, она на самом деле видела в ней другого. Во всяком случае меня она в этой рубашке больше не увидит по ряду причин, главным образом потому, что в тот раз я взялся за нее руками, перепачканными в масле и саже; вещь была испорчена и потеряна безвозвратно. Как и многое другое.

Эта рубашка была на мне в конце августа 1979 года, когда я, уволившись из клуба, в качестве последнего мятежного жеста против истеблишмента, открыто, среди бела дня, сделал копию своей рукописи на ксероксе, который незадолго до этого с большой помпой установили в конторе. Аппарат мог сам подавать бумагу, пах новой пластмассой и стоил целое состояние. Никто из персонала не сказал мне ни слова, никто не спросил даже, что это у меня за важные бумаги. Все прошло гладко — создавалось впечатление, будто весь клуб был посвящен в суть дела, что с самого начала все отлично знали, чем я был занят, и теперь свыше получили приказ не вмешиваться. Подобная мысль, конечно, могла прийти в голову только эгоцентричному молодому человеку, уже давно одержимому манией преследования. Чувство это достигло своей кульминации именно тогда в клубе — на ежегодном празднике раков.

Мы с Мод были в моей комнате в бунгало. Мы стояли, прижавшись друг к другу, целовались, касались друг друга, давали друг другу обещания и клятвы: «Не здесь… Это невозможно… Не сейчас… Мы должны встретиться в другом месте…» — а деревянная рейка на жалюзи качалась над подоконником, смахивая на пол дохлых мух.

16
{"b":"143132","o":1}