ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

— Так он и говорил, — сказал Билл, — этот потрясающий идиот.

Однажды необычно холодным для Парижа вечером, в гололед, Генри увидел старика-гурмана: тот прислонился к стене дома. Поскользнувшись, он испугался и не смел идти дальше. Генри предложил свою помощь. Старик жил неподалеку, и с радостью согласился. Ухватив Генри под руку, он сжал ее «с поразительной силой». Они подошли к парадной, старик поблагодарил и заверил Генри, что дальше доберется сам. Молодой человек отправился восвояси. Пока старик искал ключи, у дома на полной скорости затормозила машина, из которой выскочили двое мужчин с автоматами, разрядили их в старика и умчались прочь.

На следующий день в газетах писали, что ответственность за убийство взяло на себя командование ФНО. [40]Таким образом организация расправилась с одним из самых страшных алжирских палачей. Поэт, живущий в изгнании после преследований и тюрем, назвал его «le bourreaux de Bordeaux». [41]

— Это был Генри, — смеялся Билл. — Лучший друг знатока людей.

Мы выпили еще пива, покурили. Некоторое время бар был озарен золотисто-желтым светом.

~~~

Была тихая, теплая сентябрьская суббота. Урожай уже убрали, поля светились желтой щетиной срезанных стеблей, машины уехали, и вновь воцарившаяся в окрестностях, долгожданная тишина все же казалась немного чужой и новой. В школах начались уроки, вода еще была теплой, и мое семейство уехало на машине к берегу. Я сидел за рабочим столом, задернув шторы на окне с южной стороны и размышляя над повторным запросом из местного журнальчика, предлагающего написать текст на тему «Роза и смирение». Иногда мне кажется, что все это повествование можно считать докладом на тему «Роза и смирение», что любая тысяча слов, вырезанная из любого эпизода, может служить ответом на вопрос. Это, разумеется, будет означать смирение с судьбой в результате долгого и тщетного стремления избежать собственного появления в этой истории. Как бы я ни старался, меня всегда найдут люди, так или иначе затронутые в тексте, и навлекут беду — порой самым неожиданным, непредсказуемым образом. Даже в неизвестном баре со мной заговаривают некрасивые женщины и нечестные мужчины. Если там есть хотя бы один преступник, то, как только закроются двери бара, он или она и окажется моим братом-сестрой.

Несколько лет назад, солнечным днем я сидел в трактире, расположенном в поселке у подножия горы. Больше посетителей не было: дела в заведении давно уже шли плохо, и поэтому отправляться туда можно было с уверенностью, что тебя никто не побеспокоит. Прекрасная возможность спокойно и невкусно поесть, выпить вина и подумать наедине с собой.

Но на этот раз напротив двери со стороны автобусной остановки затормозил белый лимузин, из которого вышел низкорослый мужчина в льняном костюме, без рубашки и ботинок, подпоясанный полосатым галстуком. Мужчина пребывал в хорошем настроении и был пьян так, как может быть пьян лишь человек, пивший долго и много, имея при том привычку пить много и долго. Широкими шагами он приблизился к двери, не без труда вошел и обнаружил пустое, абсолютно безлюдное помещение. Меня он не видел. Медленно, но верно он нащупывал мебель — стол, стул, — и когда к нему подошла безнадежно медлительная официантка, гость смог лишь выдавить из себя: «Джи… Т…»

После непродолжительных переговоров официантка удалилась, чтобы вскоре вернуться и сообщить, что заказ не может быть выполнен даже наполовину, в виде «Т» — тоника. Воспроизводить последовавшие за этим реплики нет ни малейшего смысла. В результате был вызван трактирщик, который по прошествии менее чем пятнадцати минут стал обладателем наличной суммы и подписал документ — на обратной стороне меню — согласно которому трактир становился собственностью незнакомца. После чего тот сам проковылял к бару и смешал себе грог из содержимого собственных бутылок.

Таким образом я заказал дежурное блюдо у одного владельца ресторанчика, а кофе мог заказать у другого, в стельку пьяного. Тем временем незнакомец выпил достаточно, чтобы немного протрезветь, и спустя пару часов мы уже были на «ты», названными братьями, а я, к тому же, еще и обладателем трех акций предприятия, принадлежащего этому человеку и занимавшегося золотодобычей на трех континентах. Ближе к вечеру я снял офис в одном из принадлежащих ему домов в округе, поскольку в тот момент это казалось мне совершенно необходимым.

Через несколько лет этот предприимчивый человек разорил свою фирму, вложив неоправданно большие деньги в бурение несколько пробных скважин по ту сторону земного шара. Предприятие выкупила более крупная норвежская фирма, которую, в свою очередь, приобрело еще более солидное предприятие в Канаде. На этой стадии глобализации трактир снова сменил владельца, а мой предприимчивый друг погиб в автомобильной аварии.

Напоминанием о том долгом обеде мне в конце каждого года приходили шикарные отчеты, расписывающие великолепное будущее старой доброй золотодобычи. Поскольку я не хочу принимать участие в работе этой отрасли, то позвонил в головной офис компании в Ванкувере, чтобы узнать, как избавиться от своей доли акций. Мне ответил приятный человек по фамилии Махоуни. Он сообщил, что мои три акции, в связи с объединением, стали одной — стоимостью максимум шесть долларов. Избавление от них, вероятно, могло обойтись дороже, поэтому мне рекомендовали остаться их владельцем.

— Махоуни… — произнес я, чтобы перевести разговор на другую тему. — Были известные хоккеисты по фамилии Махоуни. Пэт и…

— Грэг, — подхватил золотоискатель. — Я Пэт Махоуни-младший.

Я ответил, что очень рад чести говорить с сыном Пэта Махоуни, после чего мы завершили разговор как лучшие друзья.

Мы с Генри Морганом видели, как эти канадские братья играют за честь Кленового листа — наверняка, в последний раз: уже тогда, на чемпионате мира в Москве, они были немолоды. Нельзя сказать, что наслаждались зрелищем. Укутавшись в пледы, в собачьем холоде огромной квартиры мы следили за игрой с деланным интересом. Шведская хоккейная команда «Тре Крунур» всегда выступала символом «fair play», [42]представляя эту страну и все ее ценности — прямодушие, честность и доброжелательность, то есть, добродетели, идущие вразрез с самой игрой, с ее духом, который лишает людей уверенности во всевозможных гарантиях и предписаниях, поскольку обязан происхождением ошибочной идее. Генри не понимал, что я имею в виду, — или делал вид, что не понимает. Я догадывался, что предложенная мною точка зрения могла разрушить целое мироощущение, для полного изложения которого не хватило бы и романа. Уже тогда я знал, что Генри каким-то образом мошенничает, но убеждал себя, что речь идет о таких невинных вещах, как подделка государственных купонов и сомнительные любовные связи. Я не знал, что он просто-напросто вымогатель, заключивший сделку с силами, способными уничтожить нас обоих. Несмотря на неоднозначность своих моральных принципов, Генри сердился, наблюдая за тем, как, скажем, канадцы обижают шведских мальчиков. Он был совершенно слеп к свойствам братьев Махоуни. Они не забивали голов, хоть и входили в две разные цепочки, но зато устраивали отменные склоки. Можно сказать, что они не просто играли в хоккей иначе — они играли в совершенно другую игру, считая совсем другие очки. Они умудрялись превращать каждую штрафную минуту в очко, и каждый раз, как один из них оказывался на штрафной скамье, это сопровождалось не горечью и гневом из-за несправедливости судьи, а наоборот — широкой щербатой улыбкой, словно ему нет ничего милее роли изгоя.

Щербатые улыбки братьев Махоуни производили на меня такое сильное впечатление, что иногда, усаживаясь в ресторанной секции, я, вероятно, испытывал то же чувство, что и они: меня посадили на штрафную скамью, и остается лишь смириться, а еще лучше найти в этом положении свои достоинства. Смирение могло спасти и Генри, но он сопротивлялся, не желая даже слышать о подобном. Это упрямство подтолкнуло его к гибели.

вернуться

40

Фронт Национального Освобождения.

вернуться

41

Палач «бордо» (фр.).

вернуться

42

Честная игра (англ.).

91
{"b":"143132","o":1}