ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Питер Блэк знал, что ни в коем случае нельзя показывать Келвину свою слабость. Он давно научился пропускать мимо ушей замечания Кела по поводу его пристрастия к выпивке и не сомневался в том, что Уайтхолл ограничивается одним стаканом вина исключительно для того, чтобы продемонстрировать силу воли.

Блэк взял трубку и сразу же заговорил:

– Как поживает империя, Кел? – Ему нравилось задавать этот вопрос. Он знал, что этим раздражает Уайтхолла.

– Все было бы намного лучше, если бы Молли Лэш не вышла на свободу и не начала гнать волну.

Питеру Блэку показалось, что от громкого голоса Кела трубка у него в руке дрожит. Переложив ее в левую руку, он вытянул правую, распрямил пальцы и напряг их. Так он научился снимать напряжение.

– Мы ведь уже говорили о том, что так и будет, – ответил он.

– Да, после того, как Дженна побывала у нее дома. Но теперь Молли хочет, чтобы я нашел Анна-Марию Скалли. Она настаивает, что им необходимо встретиться, и определенно не собирается отказываться от этой идеи. Дженна обрушила на меня все это сегодня утром. Я сказал, что не имею ни малейшего понятия о том, где находится Скалли.

– Я тоже ничего не знаю. – Питер слышал, что его голос звучит ровно, слова он произносит четко, и тут же вспомнил панику в голосе Гэри Лэша: "Анна-Мария, прошу вас, ради репутации клиники. Вы должны нам помочь... "

Питер подумал о том, что в то время он не знал об их связи. А если Молли доберется до Анна-Марии Скалли? Предположим, медсестра решит рассказать о том, что знает. Что тогда?

Он осознал, что Кел продолжает говорить:

– ... кто-нибудь в клинике, кто может до сих пор поддерживать с ней связь?

– Представления не имею.

Спустя минуту Питер Блэк положил трубку и заговорил по внутреннему телефону:

– Принимайте мои звонки, Луиза.

Он оперся локтями о стол и прижал ладони ко лбу. Блэк чувствовал, что страховочная веревка натягивается. Что ему сделать, чтобы она не оборвалась и он не сорвался вниз?

22

– Она не хотела тревожить тебя, Билли.

Билли Галло посмотрел на своего отца, стоявшего по другую сторону кровати его матери в отделении интенсивной терапии клиники Лэша. Глаза Тони Галло наполнились слезами. Его редкие седые волосы растрепались, пальцы, гладившие руку жены, дрожали.

При взгляде на этих двух мужчин никто бы не усомнился в том, что они родственники. Их черты были очень похожи – карие глаза, пухлые губы, квадратные скулы.

Шестидесятишестилетний Тони Галло, бывший корпоративный офицер безопасности, продолжал работать школьным охранником в городе Кос-Коб. Его сыну Билли было тридцать пять, он играл на тромбоне в оркестре гастролирующего мюзикла. Он прилетел из Детройта.

– Это не мама не хотела меня беспокоить, – сердито парировал Билли. – Это ты не позволял ей позвонить мне, так ведь?

– Билли, ты не работал полгода. Мы не хотели, чтобы ты потерял и эту работу.

– К черту работу! Ты должен был позвонить. Я бы с ними сам разобрался. Когда они отказались послать ее к специалисту, я бы не позволил, чтобы это сошло им с рук.

– Билли, ты не понимаешь. Доктор Кирквуд сражался за то, чтобы ее направили к специалисту. Теперь они согласны на операцию. С ней все будет в порядке.

– И все-таки он недостаточно быстро послал ее к специалисту.

Джозефина Галло заворочалась. Она слышала, как ссорятся муж и сын, и догадывалась, что это из-за нее. Женщина чувствовала себя сонной и невесомой. В определенном смысле ощущение было приятным. Она лежала и словно парила, не участвуя в семейной ссоре. Джозефина устала умолять мужа помочь сыну, когда тот был без работы. Билли был великолепным музыкантом и не был создан для пребывания на службе с девяти до пяти. Тони просто этого не понимал.

До слуха Джозефины по-прежнему доносились сердитые голоса мужа и сына. Она не хотела, чтобы они ссорились. Она вспомнила ту боль, которая разбудила ее сегодня утром. Именно об этой боли она говорила своему терапевту доктору Кирквуду с самого начала.

Муж и сын продолжали препираться. Их голоса стали громче, и Джозефине захотелось попросить их: «Пожалуйста, прекратите». Вдруг где-то вдалеке она услышала звон колоколов. Потом топот бегущих ног. И на нее обрушилась боль, такая же сильная, как утром. Джозефина попыталась дотянуться до них:

– Тони... Билли...

И с последним вздохом она услышала их голоса, прозвучавшие в унисон, наполненные страданием и страхом:

– Мама...

– Джози...

И больше не слышала уже ничего.

23

В четверть двенадцатого Фрэн вошла в вестибюль клиники Лэша. Подавляя воспоминания о том, как она плакала здесь много лет назад в объятиях матери, Фрэн заставила себя остановиться и оглядеться по сторонам.

У дальней стены напротив входа расположилась служба приема и информации. Это хорошо, решила Фрэн. Она не хотела, чтобы кто-то из обслуживающего персонала или охраны подошел к ней и предложил помочь найти нужного ей пациента. Если бы такое случилось, у Фрэн наготове была история: она ждет подругу, которая навещает больную родственницу.

Она изучающе оглядела вестибюль. Для посетителей предназначались диваны и кресла, обитые зеленой искусственной кожей, с пластиковыми ножками и подлокотниками, имитацией клена. Занято было меньше половины мест. Влево уходил коридор, где на стене были стрелка и надпись «К лифтам». И тут Фрэн увидела то, что искала. Справа от регистратуры была надпись «Кафетерий». Направляясь туда, она миновала стойку с газетами. Там был выставлен номер городского еженедельника. Фрэн выловила из кармана две монеты по двадцать пять центов и купила его, потому что на первой полосе красовалась фотография Молли у ворот тюрьмы. Она задержалась на мгновение у входа в кафетерий, выбирая наиболее удобное место. Фрэн намеренно пришла пораньше, пока суета обеденного перерыва еще не началась. В помещении было примерно двадцать столов и стойка с высокими стульями. Две женщины в полосатых фартуках, работавшие за стойкой, были из числа добровольных помощников клиники.

У стойки сидели четыре человека. Еще около десятка расположились за столиками. Трое мужчин в стандартных белых халатах, сидевшие у окна и оживленно что-то обсуждавшие, были, вероятно, врачами. Рядом с ними нашелся пустой столик на двоих. На мгновение Фрэн решила попросить, чтобы официантка в форменном полосатом фартуке проводила ее именно туда, но потом передумала.

– Я сяду у стойки, – объявила она. За чашкой кофе она сможет поговорить с одной из женщин-волонтеров. Обеим женщинам на вид было немного за шестьдесят. Вполне вероятно, что одна из них могла работать здесь на добровольной основе и шесть лет назад, когда Гэри Лэш руководил клиникой.

У женщины, подавшей ей чашку кофе и горячий бутерброд, на груди слева висела карточка с улыбающейся мордашкой и надписью: «Привет, я Сьюзен Бренеган». У нее было приятное лицо, седые волосы, и она определенно считала своим долгом разговаривать с посетителями.

– Кто бы подумал, что до начала весны всего две недели! – воскликнула Сьюзен Бренеган, обращаясь к Фрэн.

Это дало Фрэн возможность начать разговор.

– Я раньше жила в Калифорнии, поэтому мне трудно снова привыкнуть к климату Восточного побережья.

– Навещаете кого-нибудь из пациентов?

– Жду подругу, которая пришла с визитом. Вы давно работаете волонтером?

Сьюзен Бренеган просияла:

– Только что отметила десятилетний юбилей.

– Мне кажется, что вы поступаете очень правильно, что работаете здесь, – искренне сказала Фрэн.

– Я бы не знала, куда себя деть, если бы три раза в неделю не приходила работать в больницу. Я вдова, мои дети уже обзавелись собственными семьями и заняты своими делами. А чем заниматься мне, я вас спрашиваю?

Это, очевидно, был риторический вопрос.

– Мне кажется, эта работа должна приносить удовлетворение, – предположила Фрэн. Стараясь, чтобы ее жест не выглядел нарочитым, она положила местную газету так, чтобы говорливая Сьюзен увидела фотографию Молли и сумела прочитать заголовок: «Вдова доктора Лэша заявляет о своей невиновности».

18
{"b":"14366","o":1}