ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Ни в области архитектуры, ни в сфере скульптуры вестготское искусство не обнаруживает ни малейших следов германского влияния. Наоборот, отчетливо заметны византийские черты, особенно усилившиеся во второй половине VII века. Восхищение перед восточносредиземноморскими образцами искусства привело даже к ввозу готовых капителей. Кроме того, довольно отчетливо проступает воздействие африканского и сирийского искусства. Отголоски германских традиций более ли менее обнаруживаются только в малых формах, но и в этой сфере исчезают в течение VI века. Так, например, германский тип фибул был вытеснен фибулами средиземноморского происхождения.

Литература в VII веке переживала неожиданный подъем (Ср. M. C. Diaz y Diaz, La cultura de la Espana visigotica del siglo VII, в: 5. Settimana di Studio, Bd. 2, publ. Spoleto 1958, S. 813—844; J. M. Lacarra, La peninsula iberica del siglo VII al X, 11. Settimana di Studio, Bd. 2, publ. Spoleto 1964, S. 233—278). При этом остается спорным вопрос, явился ли этот всплеск естественным продолжением живой классической традиции или же мы можем говорить о возрождении. В пользу первого предположения говорит то, что литературная жизнь поначалу наиболее активно развивалась в областях Южной и Восточной Испании, сильнее всего пропитанных римской культурой. Левант, внесший под византийской властью значительный вклад в церковную литературу благодаря трудам Лициниана Картахенского, после возвращения под власть вестготов утратил свое значение (J. Madoz, Liciniano de Cartagena y sus cartas, Madrid 1948). В конце VI – начале VII веков при митрополитах Леандре и Исидоре культурным центром становится Севилья (J. Fontaine, Isidore de Seville et la culture classique dans l'Espagne wisigothique, Paris 1959). Наиболее сильное влияние на традицию последующих столетий оказал прежде всего труд Исидора «Этимологии или истоки», словарь, в котором он обобщил существенную часть античного знания, расположив его изложение по предметным областям (Isidor von Sevilla, Etymologiarum sive originum libri XX, hrsg. W. Lindsay, 2 Bde., Oxford 1962). Исидора упрекали и том, что он черпал свои сведения по большей части из вторых рук. И все-таки, если принять во внимание ограниченные возможности его времени и его окружения, достижениям последнего отца церкви нельзя отказать в праве на уважение. Его произведение стоит на рубеже античности и Средневековья (M. Cruz Hernandez, San Isidoro y la 'cultura' hispano-visigoda, Anuario de estudios medievales 3, 1966, S. 413—423). Исидора побудил составить этот словарь, позднее считавшийся образцовым произведением, его младший друг Браулио Сарагосский. Он первым получил один экземпляр «Этимологий», над которыми, тем не менее, Исидор продолжал трудиться до самой смерти (Braulionis ep., 6). Оба епископа состояли в оживленном духовном общении; почти в каждом их письме друг другу речь идет об обмене научными или литературными произведениями. После смерти Исидора в 636 г. Браулио остался самым именитым ученым вестготской державы. Реккесвинт послал ему некий кодекс, чтобы тот внес улучшения в текст этого свода (Ibid., 38). Если предположение, что в данном случае речь идет о вестготском своде законов, соответствует действительности, то, видимо, епископская библиотека в Сарагосе была богаче королевской в Толедо. Браулио с филологической тщательностью приступил к перерабатыванию текста, но в конечном итоге проще оказалось написать совершенно новый текст, чем поправлять присланный королем.

Еще при жизни Браулио значительным центром духовной жизни становится Толедо. Свидетельством такой эволюции может служить письмо Браулио аббату Цевриле, жившему при дворе. Епископ просил отыскать для него комментарии на Апокалипсис Апрингия из Бехи: «Это будет Вам легко, благодаря Вашему большому влиянию и прославленности города (Толедо); и даже если этой книги нет у Вас самих, Вы можете узнать, у кого она есть, чтобы мы получили ее через Вас.» (Ibid., 25). Браулио полагал, что книга может находиться в библиотеке графа Лаврентия. Однако Цеврила не сумел выполнить просьбу епископа: Книги Лаврентия в то время рассеялись по всей стране, а в библиотеке Хиндасвинта, в которой продолжил свои поиски аббат, нужного произведения не оказалось (Ibid., 26). Хотя преемником Браулио стал Тайо, также интересовавшийся наукой, место культурного средоточия государства во второй половине VII века занял Толедо (Произведения Тайо можно найти в: Migne, Patrologia Latina 80). Возросшее культурное значение этого города было следствием политической эволюции, в результате которой Толедо стал столицей и в мирском, и в церковном отношении. Евгений II Толедский, друг Браулио, был первым в ряду Толедских митрополитов, занимавшихся литературной деятельностью (MGH AA 14, S. 283—291). Он переработал стихотворения африканца Драконция, но наряду с этим написал множество собственных стихотворений и писем (M. Manitius, Geschichte der lateinischen Literatur des Mittelalters I, 1911, S. 194). Его преемник Ильдефонс (ум. 667 г). составил каталог писателей. Образцом для него послужил сходный труд Исидора Севильского «О знаменитых людях» (De viris illustribus), в которой Севильский епископ в подражание античным авторам собрал заметки о писателях и их произведениях (Издано в: G. v. Dzialowski, Isidor und Ildefons als Literaturhistoriker, 1898. H. Koeppeler, De viris illustribus and Isidore of Seville, The Journal of Theological Studies 37, 1936, S. 16– 34). И наконец, на историческом поприще своим трудом выделялся Юлиан Толедский (ум. 690 г). Его произведение, написанное в несколько высокопарном стиле, обладает высокой информативностью и было в своем роде исключительным достижением того времени: это единственное историческое произведение, появившееся в те десятилетия в христианских культурных кругах. Впрочем, на нем же и прерывается линия историков у вестготов, если не принимать во внимание скупые на слова списки королей и возможное существование одного ныне утерянного, но, вероятно, включенного в Хронику Альфонса III труда.

Язык вестготских законов и деяний соборов в VII веке оказался в состоянии упадка. Вместо почти классической ясности, которую можно увидеть еще в законах из Пересмотренного Свода, мы обнаруживаем риторический и велеречивый стиль. За морализирующими рассуждениями законодателя зачастую пропадает сам юридический смысл. И тем не менее эта латынь во много раз превосходит язык, на котором писали в то время в королевстве франков. В литературном отношении вестготская держава была последним убежищем классической традиции.

Эта культура была разрушена нападением арабов. Около 754 г. анонимный клирик из Толедо написал хронику, чрезвычайно сырой и грамматически абсолютно неправильный стиль которой говорит о литературном упадке. Причину такого развития событий следует видеть в том обстоятельстве, что носителем вестготской культуры был очень тонкий высший слой, в последние десятилетия сосредоточившийся вокруг королевского двора. С падением королевской власти и закатом аристократии была обречена на гибель и культура вестготского государства. Этим же объясняется и поразительно быстрая арабизация ортодоксальных испанцев, мосарабов. К середине IX века в Кордове были совершенно неизвестны произведения Вергилия, сатиры Ювенала и Горация. Евлогий привез эти труды в столицу Андалузии из Памплоны (Paulus Alvarus, Vita Eulogii, c. 9, издано A. Schott, Hispaniae illustratae, Bd. 4, Frankfurt 1608) Значение вестготской эпохи для испанской истории остается предметом споров. Если Р. Менендес Пидаль многократно подчеркивал, что этот период был важнейшей составляющей испанской истории, которая, не будь этой эпохи, сложилась бы совсем по другому, то А. Кастро отрицал любое вестготское влияние (A. Castro, Los Espanoles: como llegaron a serlo, Madrid 1965). Создается впечатление, что оба исследователя рассматривали только один аспект общей проблемы. Следует согласиться с Кастро, если считать важнейшим критерием органичность и континуитет культурного и государственного развития. В этом отношении арабское нашествие означало непоправимый перелом. Оставшееся в завоеванных областях население приняло арабскую культуру и, в конечном итоге, ислам. Хотя среди вестготов, бежавших в государство франков, мы находим такие выдающиеся личности, как Агобард Лионский, Теодульф Орлеанский и Бенедикт Анианский, их деятельность всецело принадлежит франкской истории.

34
{"b":"14390","o":1}