ЛитМир - Электронная Библиотека

– Все ты прекрасно слышала! И не думай, что тебе это сойдет с рук, Каррингтон. Ты у меня всю жизнь просидишь дома под замком. – Я повернулась к Гейджу: – Это... эта дурацкая штуковина висит чересчур высоко! И ты не имеешь права, не посоветовавшись со мной, позволять ей такие опасные выкрутасы.

– Да нет тут ничего опасного, – спокойно возразил Гейдж, твердо глядя мне в глаза. – У нас в детстве была точно такая же подвесная дорога.

– И вы, готова поспорить, падали с нее, – парировала я. – И наверняка здорово разбивались.

– Конечно, а как же. Но как видишь, остались живы и можем рассказать о своих впечатлениях.

Моя животная, с соленым привкусом, ярость с каждой секундой набирала силу и грозила выплеснуться наружу.

– Ты, заносчивый болван, что ты можешь знать о восьмилетних девочках! Она такая хрупкая, что запросто могла себе шею сломать...

– Я не хрупкая! – возмутилась Каррингтон, еще теснее прижимаясь к Гейджу, который приобнял ее за плечи.

– Ты даже шлем не надела. Без него ничего подобного делать нельзя.

Гейдж смотрел на меня без всякого выражения.

– Так мне что, снять канат?

– Нет! – завопила Каррингтон. Из ее глаз брызнули слезы. – Ты никогда не разрешаешь мне никаких интересных игр. Так нечестно! Все равно буду, буду кататься на канате, ты не можешь мне запретить! Ты мне не мама!

– Э, э... заяц. – Голос Гейджа смягчился. – Нельзя так с сестрой разговаривать.

– Отлично, – рявкнула я. – Значит, я плохая. Пошел ты знаешь куда, Гейдж, со своей защитой, мне твоя защита на фиг не нужна, ты... – Я в оборонительном жесте подняла негнущиеся руки. Колючий, холодный ветер ударил мне в лицо, словно иголками вонзившись в глаза, и я поняла, что сейчас расплачусь. Я посмотрела на них, прижавшихся друг к другу, и снова услышала, как Черчилль меня зовет.

Я была одна против троих.

Я резко развернулась, почти ничего не видя сквозь пелену горьких слез. Пора было отступать. И, печатая шаг, быстро пошла прочь. Проходя мимо Черчилля в кресле-каталке, я злобно бросила ему:

– Вам тоже достанется, Черчилль. – И, не останавливаясь, пошла дальше.

Когда я наконец очутилась в спасительном тепле кухни, то почувствовала, что продрогла до костей. Я выискала самый темный, самый укромный угол в кухне – тесную углубленную нишу кладовой. Все ее пространство было увешано рядами застекленных посудных шкафов. Я пробиралась все дальше и дальше вглубь, пока не забилась в самый дальний угол чулана. А там, обхватив себя руками, съежилась в комок, стараясь занимать как можно меньше физического пространства.

Все инстинкты во мне кричали, что Каррингтон моя и никто не имеет права оспаривать мои решения. Я о ней заботилась, я так многим для нее жертвовала. «Ты мне не мама». Неблагодарная! Предательница! Мне хотелось выбежать на улицу и сказать ей, как просто было бы мне отказаться от нее после маминой смерти и насколько выгоднее было бы без нее мое теперешнее положение. Мама... О, как жаль, что я не могла забрать назад все обидные слова, брошенные ей мною в сердцах, когда я была подростком. Теперь я сама на себе узнала, какую несправедливость приходится терпеть родителям от собственных детей. Заботишься о них, оберегаешь от всяких напастей и что получаешь вместо благодарности? Сплошные обвинения, вместо взаимопонимания – неповиновение.

В кухню кто-то вошел. Я затаилась, моля Бога, чтобы не пришлось ни с кем разговаривать. Но по неосвещенной кухне двинулась темная тень, слишком уж основательная, чтобы принадлежать кому-либо, кроме Гейджа.

– Либерти?

Продолжать прятаться было невозможно.

– Я не хочу разговаривать, – угрюмо отозвалась я.

В дверях, заполнив собой полностью узкое пространство дверного проема, появилась фигура Гейджа, загоняя меня в самый угол. Его лицо терялось в густых тенях.

А потом он сказал то, чего я сроду не ожидала от него услышать:

– Прости меня.

Любые другие слова лишь еще больше разозлили бы меня. Но от этих двух слов слезы перелились через мои ужаленные ветром веки. Я опустила голову, и с моих губ слетел прерывистый вздох.

– Ничего, все в порядке. Где Каррингтон?

– С ней разговаривает папа. – Гейдж, сделав два широких шага, приблизился ко мне. – Ты права. Во всем. Я велел Каррингтон впредь надевать шлем. И перевесил трос на пару футов пониже. – Короткая пауза. – Мне, конечно же, следовало спросить у тебя разрешения, прежде чем натягивать его. Это больше не повторится.

Он обладал абсолютным даром удивлять меня. Я думала, он будет источать яд и спорить. Горло отпустило. Я подняла голову. Сумрак понемногу рассеивался, и уже можно было разобрать очертания головы Гейджа. Он принес с собой запах улицы, ветра, приправленного озоном, аромат сухой травы, а также чего-то сладкого, напоминающего запах только что срубленного дерева.

– Я, наверное, слишком уж ее опекаю, – сказала я.

– А как же? Иначе и быть не может, – резонно заметил Гейдж. – Такая у тебя работа. Если б ты не... – Он осекся и резко выдохнул воздух, потому что увидел, что на моей щеке блестят слезинки. – Вот черт. Нет-нет, не надо. – Он повернулся к тумбочке с ящиками и, порывшись там, вытащил отглаженную салфетку. – Черт побери, Либерти, не надо так. Ну прости меня. Я так виноват с этим треклятым тросом. Я прямо сейчас же пойду и сниму его, – Обычно очень ловкий и расторопный, Гейдж с какой-то необъяснимой неуклюжестью промокнул мои щеки сложенной мягкой салфеткой.

– Не надо, – хлюпая носом, сказала я, – пусть этот трос в-висит.

– Ну ладно, ладно. Как скажешь, так и будет. Сделаем, как ты захочешь. Только, ради Бога, не плачь.

Я взяла у него из рук салфетку, высморкалась и судорожно вздохнула.

– Прости, что я сорвалась. Нельзя быть такой несдержанной.

Тут он нерешительно замялся, остановился, потом заметался, как зверь в клетке.

– Конечно, ты на нее полжизни положила, заботишься о ней, от всего оберегаешь, и вот в один прекрасный день является какой-то дядя и пускает ее вниз по натянутому канату через весь сад на высоте в пять футов над землей и без шлема. Само собой, ты взрываешься.

– Дело в том... что она все, что у меня есть. И если вдруг с ней что-то случится... – Горло вновь свело, но я заставила себя договорить: – Я давно поняла, что Каррингтон в жизни не хватает мужского влияния, но я не хочу, чтобы она привязывалась к тебе и Черчиллю, потому что когда-нибудь все это кончится, не навсегда же мы здесь поселились, а потому...

– Значит, ты боишься, как бы Каррингтон не привязалась к нам, – медленно, с расстановкой повторил он.

– В эмоциональном плане да. Когда мы уедем отсюда, ей будет очень тяжело. Я... я думаю, это было ошибкой.

– Что именно?

– Да все. Ну все это. Не следовало мне принимать предложение Черчилля. Не нужно было нам сюда переезжать.

Гейдж молчал. Где-то мелькнул свет, и глаза Гейджа, отразив его, блеснули, будто загорелись изнутри.

– Об этом поговорим потом.

– Можно поговорить и сейчас. О чем ты подумал?

– О том, что ты опять проецируешь.

– Что проецирую?

Он дотронулся до меня, и я застыла. Ощутив на себе его руки, тепло, исходящее от него, я почувствовала, как мои мысли разбегаются в разные стороны. Мои колени оказались зажатыми между его ног, твердые мускулы которых рельефно обозначились под потертыми джинсами. Его рука скользнула вокруг моей шеи, и я тихо охнула. Гейдж медленно провел большим пальцем по контуру моей, шеи, и это легкое прикосновение так меня возбудило, что мне стало стыдно.

– Не притворяйся, что все дело в Каррингтон, – глухо проговорил Гейдж, уткнувшись в мои волосы. – Ты сама боишься привязаться.

– Нет, это неправда, – запротестовала я. Мои слова с трудом продирались сквозь пересохшие губы.

Гейдж отстранил мою голову назад и склонился надо мной. Его насмешливый шепот щекотал мне ухо.

– Ты только об этом и думаешь, милая моя.

Он был прав. С моей стороны было верхом наивности полагать, что мы наведались в мир Тревисов как пара туристов и, приняв участие в их жизни, сохранили независимость. Но вот как-то сами собой образовались связи, а я обрела опору. Моя привязанность оказалась сильнее, чем, я думала, это возможно.

60
{"b":"14423","o":1}