ЛитМир - Электронная Библиотека

Теперь предстояло разобрать почту и посетить наиболее перспективных корреспондентов, несмотря на то что вся эта затея как-то полиняла в его глазах.

Однако дело есть дело, и двумя неделями позже Марк покидал Прибалтику, имея на руках около десятка хороших холстов и ящик антикварной бронзы, среди которой попадались даже французские вещицы позапрошлого века.

Перед отъездом он еще раз посетил Малофеева и оставил немного денег — столько, чтобы хватило на новую одежду, за что едва не поплатился, потому что безногий пришел в ярость, послал его по-черному и, плача, запустил вслед тяжелой колодкой, впрочем, промахнувшись.

В Москву Марк возвращался с заездом в Серпухов, поэтому на перрон Курского он ступил, небрежно помахивая пестрым пакетиком с пузатым олимпийским медведем, в котором болтались вчерашняя газета, пачка сигарет и два яблока, а уже во второй половине дня, еще не заходя домой, имел покупателей на большую часть того, что вывез из Калининграда. Картина неведомого нидерландца легла в фонд, где ей и предстояло тихо дожидаться своего часа.

Уже вечером, на подходе к дому, рядом с метро «Новокузнецкая» хамоватый дружинник с повязкой, явно навеселе, попросил у него сигарету, а прикурив, вдруг паскудно подмигнул, ткнул Марка розовеющим кончиком «Кэмела» в щеку и вдавил, гася жар в коже. От неожиданности Марк отпрянул, а затем коротко, вложив в удар вес всего тела, ответил, целясь в переносье мерзавца. Под разбитыми костяшками противно хрустнуло, дружинник повалился навзничь, глухо стукнувшись затылком о ступень булочной. И сейчас же на него навалились, давя и ломая, еще трое, а в тихом вечернем воздухе залился трелью милицейский свисток.

Спустя короткое время в изодранной рубахе, весь обляпанный кровью, хлеставшей из рассеченной брови, Марк был доставлен в подрайон и от души веселился, слушая, как лейтенант с подручными штатскими сочиняют липовый протокол, подписывать который он ни при каких обстоятельствах не намеревался.

Ночь в камере прошла сносно, если не считать тараканов, рыжих и совершенно плоских, сыпавшихся с потолка, да воплей невесть откуда взявшегося пожилого морфиниста, у которого к утру пошла ломка.

Судя по тому, что вначале произошла дешевая провокация, а затем с ним стали обращаться демонстративно вежливо, не забывая напоминать, что дружинник вот-вот отдаст концы и тогда мотать ему. Марку, срок по самую завязку, все было слеплено с совершенно определенной целью.

С утра им никто не интересовался, однако около десяти разрешили позвонить родным, и он, накрутив на диске номер юридической консультации, попросил секретаршу позвать Дмитрия Константиновича. Тот оказался на месте.

Марк сообщил, где находится, не вдаваясь в подробности — иначе отобрали бы аппарат, — и стал ждать.

Дима явился в полдень с какой-то бумагой из прокуратуры, и Марка сейчас же выпустили из камеры. Возвращая документы, заспанный лейтенант сказал:

— Считайте, что предупреждены. Рекомендую в двухнедельный срок устроиться на работу. Мы проверим. И не забывайте — ответственность за хулиганские действия сейчас особая. Не советую давать волю рукам. Пока — свободны.

Марк рассовал вещички по карманам, недосчитавшись в бумажнике двух сотен, но из-за них не стоило поднимать шум. Слава Богу, что случилось это не следующей весной, когда столица энергично освобождалась перед Олимпиадой от всяческого балласта и уличенных тунеядцев молча лишали прописки и вышвыривали за сто первый километр вместе с бомжами и вокзальными шлюхами. Подхватив адвоката под локоть, Марк покинул подрайон, по дороге обстоятельно изложив приятелю-юристу суть вчерашнего происшествия, на что Дмитрий только крутил головой и фыркал, а под конец стал использовать ненормативную лексику.

Марк, однако, не стал посвящать его в подробности, связанные с коллекцией некой высокопоставленной особы, да ему и самому не вполне еще было ясно, чего от него хотят. Только спустя два года окольными путями ему стало известно, что вся эта ситуация была сфабрикована отлично ему знакомым генералом милицейской службы Петром Алексеевичем Супруном, не раз прибегавшим к его услугам. Ирония состояла в том, что Петр Алексеевич, выпроваживая гостя, всякий раз, уже на пороге, произносил одну и ту же фразу: «Ваш должник, Марк. Если что — обращайтесь». Но это было уже в другой жизни, когда сестра и родители благополучно достигли желанной Хайфы, а Марк, по-быстрому разделавшись с квартирой в Вешняковском, перебрался на проспект Мира, в свой нетвердо стоящий на ногах небоскреб.

Между прочим, его так ни о чем и не попросили. То ли он сам оказался непонятлив, то ли чересчур независимо повел себя, но что рано или поздно все-таки попросят, не вызывало никакого сомнения. И не стоило надеяться на чью-то там забывчивость или безразличие к делу тех, кому было поручено заниматься его особой. Лозунг «То, что партия наметила, — выполним!» не был пустой пропагандистской побрякушкой, в особенности когда дело касалось интересов руководства.

Среди неожиданностей, случившихся уже после переселения Марка на проспект Мира, был звонок Риты. Памятуя прошлое и зная, в каком кругу эта женщина продолжает вращаться, он, едва узнав ее голос в трубке, решил, что звонок этот — продолжение того, что началось в Протвине и получило развитие позднее. Поэтому в голосе его звучала настороженная ирония.

Занятый делом, в ту пору Марк вел почти монашескую жизнь. Он давно обнаружил это в себе — если долго не думать о женщинах, не сосредоточиваться на мелких телесных позывах, демон желания как бы задремывал, забывая о своих обязанностях. Кроме того, ему никогда не была понятна тяга некоторых его знакомых поддерживать множество летучих и ни к чему не обязывающих связей, хотя бы потому, что это напоминало обыкновенное неразборчивое обжорство. В конце концов, все женщины устроены совершенно одинаково, и разнообразие в этой области существует только в головах мужчин. Утолять же голод первым, что попадается под руку, было не в его привычках. С Ритой все складывалось еще сложнее. Она явилась для него по-настоящему первой, и до сих пор он чувствовал себя оскорбленным. Той изначальной, ослепительной и бессильной ярости, впрочем, уже не существовало, и он мог отвечать ей вполне корректно.

— Я хотела бы увидеться с тобой, — сказала она как ни в чем не бывало, словно они расстались только вчера, а не пять лет назад. — Это важно. Нам следует кое-что обсудить.

— Вот как? — холодно удивился Марк. — Мне казалось, что у нас больше не осталось общих проблем. О чем же ты хотела бы поговорить?

— Перестань! Это нелепое недоразумение не стоит того, чтобы о нем вспоминать. Ты слишком болезненно отнесся к этому. Как мальчишка. Да ты и был мальчишкой тогда. Не к лицу такому человеку, как ты, придавать чрезмерное значение бабьей трепотне. Мы были добрыми друзьями, и, я надеюсь, ими и остались. Ты можешь уделить мне немного времени?

Любопытство Марка взяло верх. Если Рита решила исполнить чье-то поручение, то посмотреть на это небезынтересно. При всей демонстративности характера, эта женщина временами бывала довольно тонкой актрисой. Заодно можно будет внести соответствующие коррективы в свои планы, если удастся извлечь из ее речей достоверную информацию.

— Хорошо, — сказал он. — Если тебе известен телефон, то ты знаешь и где я живу. Буду ждать сегодня вечером с восьми до половины девятого.

Марк бросил трубку, прошел в кухню и включил кофеварку. До восьми оставалось полтора часа. В черном экране выключенного телевизора мелькнуло его лицо — оно показалось Марку чересчур напряженным и осунувшимся, и он поразился, как глубоко сумела проникнуть Рита в его существо. Что ж, она сделала его взрослым, тем самым навсегда закрепив за собой какое-то тайное право на него, и теперь пыталась этим воспользоваться. Что ей понадобилось, если она так легко махнула рукой на то, чего не простила бы никому другому, ведь Марк сам, без всяких объяснений порвал с ней, жестоко уязвив ее женское самолюбие?

30
{"b":"14469","o":1}