ЛитМир - Электронная Библиотека
ЛитМир: бестселлеры месяца
Буквограмма. В школу с радостью. Коррекция и развитие письменной и устной речи. От 5 до 14 лет
1984
О вещах действительно важных. Моральные вызовы двадцать первого века
Построение отдела продаж. WORLDWIDE
Хочу в Лицей! Пишу эссе на 10 баллов. Учебное пособие по английскому языку для поступающих в 10-й класс Лицея НИУ ВШЭ
Полная Ж: жизнь как бизнес-проект
Портфель капитана Румба
Инкогнито. Тайная жизнь мозга
Мой лучший друг – желудок. Еда для умных людей

— Зато у тебя превосходный вкус…

— Почему?

— Ты купила прекрасное белье.

— Правда? Как это ты видишь в темноте?

— Оно на ощупь такое мягкое, тонкое. Что ты дергаешься, Лина? Ты стала еще красивее. Твое лицо с синевой вокруг глаз, нежная кожа, у тебя пополнела грудь… Не бойся меня. Вот, снимем эти штанишки, одни, другие — совсем тоненькие. Я хочу попробовать, как там у тебя, когда есть ребенок… Я буду осторожен. Ох какая ты длинненькая…

— Пусть будет темно, — проговорила Лина, судорожно сглотнув и отступая к кровати, подальше от зеркала и канделябра, на который Марк, не отпуская ее, дунул через плечо, но лишь поколебал рыжее пламя.

— Ты не откажешь мне?

— Нет, — сказала Лина. Голова ее кружилась. Едва она коснулась подушки, стало совершенно темно, и Лина почувствовала рядом сильное гибкое тело Марка.

— Я буду осторожен, — шептал он все тише и бессвязно, — повернись, пожалуйста, и немного согни свои чудные коленки. Вот так… так… Еще чуть-чуть расслабься. Господи Боже, как горячо и сладко у тебя внутри! Где ты, дитя мое, ты слышишь меня в своем раю?..

Лина, вытянувшись, лежала на спине и чувствовала, как дрожат ее губы, которые целует Марк.

— Я хочу в душ, — пробормотала она, отворачиваясь. — Глупый какой, ты меня задушишь. Кроме того, я хочу есть…

— Как скажете, госпожа моя. — Марк вскочил и чиркнул спичкой. — Но в ванную я не отпущу тебя одну… Осторожно, вот так, держись за меня. Двух свечей достаточно, и даже вода почти горячая… Можно, я помою тебя? Какая ты сегодня послушная… Это удивительно…

— Марк, — сказала Лина, закрыв глаза и подставляя воде лицо. Поднятыми руками она держала волосы, стараясь не замочить их, в то время как он мягкой намыленной губкой осторожно кружил по ее уже заметно выпуклому животу с темной вертикальной полоской ровно посередине. — Ты слышишь меня? Ты очень хорош и замечательно все это умеешь, но не делай больше такого со мной…

— Ты уверена, что хочешь именно этого? Я не ослышался? — спросил Марк, зажмурившись и перенеся свои действия ниже крохотного пупка, наполненного влагой. — Тебе было так плохо?

— Нет, — сказала Лина, отбирая у него губку, — подержи-ка лучше полотенце. Мне было чуть-чуть больно. Давай вернемся к этим забавам, когда я рожу.

— Согласен, — сказал Марк, — ради такой перспективы я готов ждать сколько угодно…

Теперь они частенько болтали перед сном, и ничего не было странного в том, что, убегая по делам, Марк целовал Лину, а когда возвращался, она брала из его рук плащ и шляпу, вешала в стенной шкаф, затем подвязывала пестрый фартук и отправлялась на кухню разогревать обед. Единственной темой, которой они не касались в разговорах, было будущее ребенка.

Как-то Марк завел разговор о живописи, но, увидев, что Лина откровенно скучает, вскоре умолк.

— Почему ты этим занимаешься? — спросила Лина, почувствовав некоторую его обиду. — Я имею в виду не финансовую сторону дела.

Они сидели в гостиной. Марк листал каталоги западных галерейщиков, делал пометки в блокноте, а Лина, устроившись в кресле, без особого энтузиазма пыталась довязать кофту, которую пару лет назад начала Манечка.

— Мне всегда было интересно разгадывать, что находится по ту сторону холста, — сказал Марк.

— Не понимаю…

— Видишь ли, есть художник и есть его детище. Творец и создание, субъект и объект. И так далее. Каждый художник вкладывает приблизительно одинаковую меру труда и вдохновения в свое создание. Однако в результате получается или гениально, или никак. В этой арифметике я не принимаю во внимание моду, конъюнктуру и сам материал. Можно папиросным окурком создать шедевр. Так остается человек и чистый холст. Я могу себе представить, что в этом человеке происходит, когда он приближается к абсолютно безмолвному квадрату пустоты. Но вот картина закончена, и, к величайшему несчастью художника, жившего — я уверен — все это время истинной жизнью, ее необходимо продать, подарить, отдать в чужие руки, словом, вновь остаться один на один с собственным одиночеством. Это понятно?

— Да.

— Вот я всегда и пытался разгадать, кто на самом деле стоит за той или иной работой. Мы отбрасываем легенду, и остается тайна…

— И что же ты можешь сказать, к примеру, об этом художнике? — Лина легко поднялась, отбросила вязанье и, подойдя к стене, повернула лицом к Марку картину из тех, что он принес накануне. — Расскажи мне, кто стоит за этим? — с вызовом произнесла Лина и тут же осеклась.

Она узнала эту работу. Млечно-голубое российское небо, пылящая дорога, ракитник и нежный покой… Лина запомнила ее в самый неподходящий момент — когда художник, довольно известный мастер, которому она изредка, подрабатывая, позировала пару лет назад, отшвырнул кисть в угол мастерской и обезьяньим движением сгреб голую Лину в объятия. Она отрывала от себя его сильные, перепачканные красками ладони и, чтобы не видеть распаленного мутного взгляда его рыжих глаз, капель пота на веснушчатом плешивом черепе и морщинистых, как у ящерицы, свисающих мешочками щек, смотрела прямо перед собой на картину, повешенную высоко на дощатой перегородке.

— Н-ну… — засмеялся Марк, — это не очень удачный предмет для исследования. Красивая, но элементарная работа. Я купил ее только потому, что художник сейчас очень бедствует. Если угодно, мне стало жаль этого Сорокина.

Хотя, признаюсь, моя прибыль гарантирована — есть большие любители именно такого добра.

— Он очень берег эту работу, едва ли не слезу пускал, глядя на нее, — сказала Лина. — А меня ты там, случайно, не видел? В образе такой, что ли, русалки?

— Видел, — улыбнулся Марк.

— Узнал?

— Как не узнать: глаза синие на пол-лица, черные ресницы. Только ты там не русалка, а русская царевна, вполне одетая и обутая соответственно.

— Что же ты не купил?

— А он не захотел продавать…

— Вот как, — проговорила Лина. — Когда я позировала ему и раз в неделю приезжала в эту мастерскую на Каляевской, он мне показался вполне удачливым, старым и бесконечно изолгавшимся человеком. Он хорошо платил, и эти деньги выручали нас с Манечкой… И что же он, впал в нищету?

— С голоду не умирает, но, видно, после всех несчастий последних лет с трудом собирает себя по частям.

— Что за несчастья?

— Жена ушла, мастерская горела, болезни всяческие…

— Бог с ним, — с досадой сказала Лина, — противный он все-таки человек, и мне кажется, Марк, лучше не ведать, кто именно стоит, как ты выражаешься, по ту сторону холста. Настоящее искусство всегда вызывает в зрителе противоречивые чувства, и только время расставляет все по своим местам, когда художника и нет уже на свете. Не люблю я об этом говорить. Манечка мне полжизни твердила о непреходящих ценностях — еще одна иллюзия вечной жизни. Что ни говори, а голодный человек ничего великого создать не в состоянии, а значит, все-таки продать себя ему придется. Не люблю я художников, актеров, писателей и их бесконечную болтовню. Мне иногда кажется, что все так называемые творческие личности хотят единственного: чтобы их услышали. Все.

— Этого хочет каждый человек, Лина.

— Никогда не хотела, — сказала она. — Хотела научиться чему-то. Хотела жить безбедно. Хотела стать сильной. Мне нечего сказать людям на сегодняшний день, и, думаю, вряд ли я кому-то интересна по-настоящему. Вы с Манечкой могли бы жить душа в душу, она бы тебя на руках носила…

— Знаешь, Лина, — проговорил Марк, — я иногда думаю, что именно мы с тобой были бы идеальной парой. В райском саду… если не ошибаюсь…

— Глупости, — перебила Лина, — ты очень эгоистичен, тебе нужна простая женщина, слепо обожающая тебя, я же по природе своей… Что ты так на меня смотришь? В качестве идеальной пары мы не годимся, для этого нужно хотя бы любить друг друга.

— Адам и Ева не знали, что такое любовь. Никто этого не знает.

— Марк, — сказала Лина, — во мне уже ребенок шевелится. Я не понимаю, о чем ты говоришь. Мы, трое, существуем каждый сам по себе. Ты, я, он. Мне очень жаль, но я не испытываю никаких чувств по поводу того, что нас трое. Ты ведь этого и хотел?

51
{"b":"14469","o":1}