ЛитМир - Электронная Библиотека

Излишки молока сцедишь в стакан, пей сама; следи, чтобы все было чистым, а главное — береги грудь, не простужай, не давай затвердеть и смазывай соски опять же сцеженным молочком…

— Александр Ильич, а у вас сколько детей?

— Нету, — проговорил он без особой охоты, — ни одного. Машенька моя бесплодна… Продолжим, Полина… Пусть твоя мать передаст тебе аптечку для ребенка. Даже если половину изымут, все оставшееся пригодится, особенно детская присыпка. Главное — в первые полгода вам не подхватить никакой заразы. Тебе сколько дали?

— Шесть.

— Советую мальчика в зоне не держать. Пусть его заберут родственники, а ты спокойно досиживай.

— Нет!..

— Ну и глупая. Погибнете оба. Корми его, пока будет, молоко, затем отдай матери.

— Он есть хочет, — сказала Лина, поглядев на ребенка, который, спеленатый, молча лежал в подушках на двух сдвинутых стульях недалеко от ее топчана. — Почему мой сын молчит? :

— Спит, — отмахнулся доктор, — потерпи немного, тебе еще не время вставать. Чего я тебе не сказал? До прихода, Маши будешь находиться здесь, затем, когда заберут Драбкину, мы тебя переведем в предродовую, а утром в понедельник я сдам тебя по смене… За это время ты получишь все, что нужно вам обоим. Больше ешь. Маша принесет молока, пей его с чаем, сладкого поменьше, следи за чистотой. Лина кивнула.

— И вот еще что, — виновато произнес Александр Ильич, — тебе будет больно сидеть, когда начнешь кормить ребенка. Ты немного порвалась, я там кое-что успел привести в порядок, но скоро все само пройдет. Как говорится, до свадьбы заживет… — Он внезапно остановился и, побагровев, покосился на лежащую Лину. — Сейчас дам тебе его кормить, осторожнее садись. Видишь, как хорошо дышит… Ладно, я пошел — посмотрю больных…

Доктор исчез, и Лина осталась одна в ординаторской, с ребенком на коленях. Она боялась шелохнуться, чтобы не потревожить его, однако мальчик не спал. Лина передвинула и приподняла его голову на сгибе локтя так, как это делала рыжеволосая воровка Драбкина, хотя совершенно позабыла о ее существовании. Ей было неудобно в рубашке и тяжелом халате, и Лина скинула одежду. Обнажая по пояс свое тело, она на минуту положила ребенка рядом.

Затем вновь взяла сына. Лицо его показалось ей прекраснее всего, что она когда-либо видела. У него был ровный носик, крупный нежный рот, а из-под полуприкрытых припухших век блеснули серо-синие полоски яркого света. Лина улыбнулась, и ребенок как бы заворочался. Она прижала его к себе и, неумело взяв левую грудь, ткнула смуглый сосок в крепкий ротик. Губы мальчика задвигались, он слегка покраснел, сморщившись. Лине действительно было больно сидеть, но она лишь краем сознания отметила это неудобство, сосредоточившись полностью на их первом в этом мире свидании. Мальчик еще секунду помедлил и взял грудь матери…

Никогда еще Лина не ощущала такого полного блаженства: ни в близости с мужчиной, ни в свободе движения, ни под ласковым солнцем, ни под спокойной прохладной луной. Никогда она не любила сильнее. Уже и утро обозначилось совершенно отчетливо, стирая в пыль минувшего эту Длинную ночь, — ей ни до чего не было дела. Лина сидела прямо, с голыми плечами, голой спиной; она, склонив юное лицо и узкой ладонью придерживая грудь, кормила своего сына.

Часть четвертая

Рай

Перемены, происходившие в доме, не остались не замеченными мальчиком.

Пока родители были в Полтаве, он пару дней жил у Карена, и ему было строго-настрого приказано из квартиры приятеля носа не высовывать.

Возвратившись, Лина этого запрета не сняла, и мальчик удивился: за окнами плавало лето, а ему приходилось сидеть взаперти, и неизвестно, до каких пор. От скуки он случайно подслушал разговор Лины и Коробова, из которого заключил, что скоро ему предстоит ехать в Москву.

— Так ты все-таки едешь? — спросил Коробов. — Но я же тебе уже несколько раз говорил, что в этом нет никакой нужды. Работа, которую я нашел, совсем неплоха, а с сентября меня оставляют постоянно.

— Это не решает твоих проблем! — отрезала Лина. —. Тем более что через десять дней ты уезжаешь в спортлагерь, оставляя меня с Ванькой на лето в городе. Мы что — в подполье должны сидеть до твоего возвращения?

— Поезжайте в Полтаву.

— Нет.

— Тогда я возьму Ивана с собой в лагерь.

— Нет.

— Ты чертовски упрямая, Полина, — сказал Короюв, — ты даже мне не говоришь, что задумала…

— Это тебя не касается, — проговорила Лина, — я привезу деньги, и ты сразу отдашь долг. — И добавила помягче:

— Не волнуйся, в Москве мы пробудем недолго…

Едва ли не впервые, движимый любопытством, мальчик на следующее утро бесшумно приблизился к комнате матери и заглянул в приоткрытую дверь.

Лина сидела перед зеркалом в одной шелковой сорочке на тонких бретельках и разглядывала свое лицо. Она вся была освещена ярким солнцем, бьющим из-за раздуваемых сквозняком штор. И в этом световом потоке от каждого ее движения взвихривались пылинки. Время от времени она брала из груды вещей, выросшей на полу, ту или иную, прикладывала к груди и сейчас же отбрасывала прочь, все пристальнее вглядываясь в свое отражение. В слегка неровной мглистой поверхности зеркала Иван видел лицо матери; стянутые косынкой назад гладкие волосы открывали ее высокий лоб над дугами черных бровей, синие глаза, словно углем очерченные ресницами, правильной формы нос, бледный рот и вздернутый подбородок. Плечи у нее были ровные, гладко-атласные, а шея длинная и сильная.

Он так и не понял, что в этом красивом лице могло вызвать ее раздражение.

Однако она точными движениями худых пальцев быстро его накрасила, так же молниеносно сняла грим, скомкала салфетку и тут же схватилась за сигарету — и эти движения сказали мальчику, что Лина находится в ярости.

Он решил до поры мать не тревожить и отправился было на кухню выпить чаю, но его остановил ее голос:

— Ванька, ты уже встал?

— Да! — воскликнул он, оборачиваясь, и тут же увидел перед собой Лину, одетую в тесные джинсы и футболку Коробова. Она торопливо застегивала сандалии.

С плеча ее то и дело сползал длинный витой шнурок небольшой кожаной сумочки, которую он видел впервые.

— Вот что, — невнятно проговорила Лина, — я ухожу. Сиди дома и жди меня. Обед в холодильнике, Алексей Петрович будет в девять вечера, однако, Иван, если мне удастся купить билет, мы сегодня же уедем в Москву…

— Мама, я хочу выйти немного погулять.

— Нет. — Лина на него даже не взглянула. — Будь готов к отъезду. Возьми спортивную сумку, сложи в нее вещи: футболку, что-нибудь в поезд, зубную щетку, куртку. Сиди и жди. Наберись терпения. Я очень нервничаю, и ты не должен досаждать мне глупыми просьбами. Погуляешь в Москве. К телефону не подходи, дверь никому не открывай… — С этими словами она вышла, забыв на столике в прихожей свой «Честерфилд», зажигалку и ключи.

Иван взял одну сигарету, щелкнул огоньком и отправился на балкон. Там, в протертом старом кресле, открыв пыльную фрамугу балконного остекления, он медленно выкурил сигарету, глядя, как по небу движутся подсвеченные солнцем, будто нарисованные белые облака, и слушая голоса и лай собак во дворе. Затем, вздохнув, чтобы хоть чем-нибудь занять себя, он долго возился с цветами, которые Лина выставила на балкон да так и забыла, — ковырял засохшую землю вилкой, поливал, обрывал мертвые, пахнущие лекарством листья и побеги. Затем убрал свою комнату и сложил сумку, добавив к перечисленному Линой маленькие дорожные шахматы, старые-престарые, которые выменял у Карена на баскетбольный мяч Коробова; подумав, положил еще тренировочный костюм и комнатные тапочки.

Пообедав, он, без особого, впрочем, желания, выкурил еще одну сигарету.

В этот долгий, долгий день он впервые ни о чем не думал и ни о чем не вспоминал. Незнакомое волнение росло в нем вместе с приближением Лины; он понял, с каким нетерпением, оказывается, ждет мать лишь по тому, что ее звонок в дверь подбросил его, словно давно сжатая пружина.

74
{"b":"14469","o":1}