ЛитМир - Электронная Библиотека

Через десять минут он прекратил всякие попытки, осознав, что от них его положение только ухудшается. Нужно экономить силы. Если он отпустит решетку, то перекладина попросту задушит его. Рано или поздно кто-нибудь пройдет мимо и выручит.

Первый прохожий появился, когда он перестал чувствовать свои руки.

Перекладина все сильнее упиралась в подбородок, так что он едва мог окликнуть его.

— Дя-енька! — прохрипел он. — По-оги, дя-енька!..

Прохожий в синем пыльнике без единой пуговицы внимательно посмотрел на него из-под круглых мутных очков без оправы, делавших его глаза огромными, как у окуня, и строго заметил: «Не балуйся, мальчик! Что еще за дурацкие штуки!»

После чего, сутулясь, пошагал дальше, не замечая, что шнурок его башмака развязался и волочится по тротуару.

Теперь его тело удерживалось на весу только подбородком и поминутно соскальзывающими с неровной завитушки ногами. Руки свела судорога, и толку от них не было. Прежде чем в первый раз потерять сознание, он услышал, как громкоговоритель-колокол на рынке торжественно провозгласил: "В Москве полдень.

Вы слушаете последние известия", — и понял, что никакой надежды на мать нет. До двух ему не продержаться.

Уже откатываясь в темноту, он почувствовал нестерпимую резь внизу живота. Теплая жидкость побежала по бедрам, вдоль икр, скапливаясь в сандалиях…

Сторож техникума обнаружил его через полчаса. Мальчик не отзывался, и старик приплелся взглянуть, что он делает так долго на решетке ограды. Тело мальчика висело неподвижно, и когда перепуганный сторож сообразил, что случилось, он подхватил его снизу, чтобы освободить горло, и так и остался стоять, не рискуя отпустить пацана.

До сих пор не ясно, почему его позвонки выдержали это испытание. Сторож стал звать на помощь, подошел один прохожий, потом другой. Скоро собралась небольшая толпа, преимущественно женщины, кто-то принес лом, но прутья ограды, чугун, толщиной в ножку стула, не поддались.

Рабочий в сатиновой рубахе и кепке-восьмиклинке авторитетно сказал:

«Резак надо, ребята. Газовый. У военных должон быть». Двое отделились от толпы и ушли в сторону проходной военной части, расположенной в том же квартале, а сторож продолжал поддерживать неподвижное тело на весу.

Первым к нему вернулся слух. Ничего не было, просто вокруг возбужденно говорили сразу много людей, и от этого ему стало немного легче. Он был не один.

Слов он не понимал, но слушать их было приятно. Потом проехала машина, что-то загремело, будто уронили тяжелый ящик, чуть погодя раздался сухой хлопок и что-то пронзительно зашипело.

Очень осторожно, так как глазные яблоки невыносимо горели, он попробовал приподнять веки — и сначала ничего не увидел, кроме множества радуг.

Потом постепенно начали проступать очертания предметов.

В поле его зрения оказалась широкая мужская спина в прожженном и залитом машинным маслом ватнике. Мужчина что-то делал, наклонившись. Шипение доносилось оттуда.

Внезапно он выпрямился, повернулся к мальчику, и его лицо оказалось совсем близко. Оно было совершенно черным, кроме мясистых, подвижных, как черви, губ, а глаза закрывали страшные синие очки, за которыми ничего не было.

Мальчик рванулся и в ту же минуту увидел, что мужчина держит в руке блестящий инструмент, изрыгающий фиолетово-синее бесплотное пламя. Сердце его затрепыхалось и забилось все реже, будто увязая в густом клейстере.

Мужчина перебросил свой инструмент в другую руку, растянул резиновые губы в ухмылке и вдруг быстрым хищным движением чиркнул твердым, как сталь, ногтем по шее мальчика и спросил низким, клокочущим голосом:

— Ну, пацан, где резать будем? Тут или малость повыше?

Вокруг засмеялись с облегчением, и сам сварщик из воинской части вдруг оглушительно загрохотал прямо ему в лицо, повторяя: «Ну, пацан, за тобой должок! Как ни посмотри, а с тебя, брат, причитается! От меня так не отделаешься!»

Он на секунду оглох, видя только эти вывороченные, шлепающие губы и вымазанное жирной машинной грязью лицо. Резкий чужой запах заставил его желудок сжаться в точку. Синее пламя приблизилось, и в ту же секунду он услышал отчаянный, звенящий крик матери: «Что вы делаете с ним!..»

Второй раз он очнулся уже в больнице, откуда две недели спустя его выписали совершенно здоровым. Даже психиатр поразился тому обстоятельству, что столь серьезное потрясение не оставило в душе ребенка ни малейших следов…

А тридцать восемь лет спустя идиот слесарь зацепил разводным ключом кран баллона с ацетиленом и в тяжелом и мутном воздухе февраля, двумя днями позже, возникло существо, которое Бурцев про себя назвал Темным, и были произнесены слова «долг», «цена» и «счет».

На рассвете, еще через сутки, он притормозил свой «пежо» на повороте окружной, не съезжая на обочину, чтобы не следить протекторами, вышел из машины и без труда догнал плохо одетую пожилую женщину, которая брела, пьяно покачиваясь и бормоча под нос, и даже не заметила, что он движется следом.

Двумя минутами позже он открыл счет.

В кармане дубленки Бурцева еще с вечера лежала цепная пила «Турист» — забавная игрушка, приобретенная им прошлым летом в Дубултах, где он отлично провел отпускной месяц с Еленой Ивановной Зотовой.

Всю жизнь он испытывал острый, особенный интерес к оригинальным режущим инструментам и к женщинам старше себя лет на десять…

Дверь подъезда за это время несколько раз открывалась, впуская и выпуская жильцов, но среди них не было никого, хотя бы отдаленно похожего на ту женщину, которую он теперь ждал. Из собак он отметил появление крупного холеного добермана и истеричной, беспорядочно мечущейся овчарки. И только около одиннадцати на ступени подъезда вперевалку выкатился скотч-терьер, сразу же взявший курс в сторону кустов за детской площадкой.

На другом конце поводка находился тот самый парень в короткой куртке и высоких ботинках, с которым Бурцев столкнулся, выходя из подъезда полтора часа назад.

Элементарная статистика подсказывала, что двух псов этой породы в одном подъезде быть не могло. Что-то случилось, если вместо хозяйки, явно обожавшей своего любимца, с ним гуляет другой — очевидно, кто-то из членов семьи. Это было плохо. Время потрачено даром.

Он дождался, пока оба окажутся почти перед самым капотом машины, завел двигатель и включил фары. Пес рванул в сторону, а парень обернулся, вглядываясь, но, разумеется, ничего не увидел в свете мощных галогеновых ламп.

Когда эта пара убралась с дороги, он включил передачу и, осторожно огибая промоины в асфальте, выехал на проспект.

Остановившись у ближайшего почтового отделения, Бурцев нашел работающий таксофон, сунул в него карточку и, не заглядывая в бумажку, по памяти набрал номер.

После трех гудков трубку взяла женщина — судя по голосу, не старше сорока.

— Пригласите, пожалуйста, Сабину Георгиевну, — произнес он тем голосом, которым привык разговаривать со своими работягами, — точным, металлическим, не допускающим возражений.

В трубке воцарилось молчание. Потом женщина спросила:

— А кто… кто это говорит? — и вдруг сдавленно всхлипнула.

— Старый знакомый, — отчеканил он. — Так вы можете пригласить Сабину Георгиевну? Я звоню с вокзала, у меня через двадцать минут поезд, — Извините, — пробормотала трубка, хлюпая. — Ради Бога извините, но мама… Три дня назад мама… скончалась. Если вас интересует…

Бурцев повесил трубку и выдернул из щели карточку.

Он совершенно отчетливо помнил дату под протоколом допроса, рядом с которой стояла кудрявая, как цветник, подпись следователя Трикоза.

Сегодняшнее число.

Невозможно умереть и спустя трое суток быть допрошенным в качестве свидетеля. Абсурд. Но женщина плакала по-настоящему.

Внезапно тупая боль ожила и зашевелилась в затылке. Вот оно! Вот та ошибка, из-за которой приходил Темный. Он совершенно не помнил первых трех строк протокола, а в них-то и заключалось самое главное.

Место, где был допрошен свидетель.

49
{"b":"14472","o":1}