ЛитМир - Электронная Библиотека

— …И все хотят увидеть всех, рожденных, гибельных и смерти не имущих… — Она замолчала и взглянула на меня еще раз.

— Ну, я пошел, — пробормотал я. — Посплю немного. Звоните, ежели чего…

Меня провожал Домушник. Я потрепал за ухом выползшего в прихожую сонного скотч-терьера и покинул этот дом. Не без грустного ощущения — как всегда бывает после приключения, подошедшего к концу. Ян Овсеевич с достоинством пожал мне руку и заверил, что все будет в лучшем виде.

Я спустился по пустынной черной лестнице этажом ниже и отпер свою холодную берлогу. Сна как не бывало, но и сил заняться чем-то полезным также. Я не любил это пограничное состояние — незаполненной, дырявой какой-то действительности. Сабина жила в ином измерении, и дорасти до понимания подобного человеческого феномена Господь меня еще не сподобил.

Я лениво разделся, погасил верхний свет и, перетащив приемник поближе, решил поискать музыку, чтобы спокойно и бездумно выкурить последнюю в этот день сигарету.

Передвинув ползунок селектора, я добавил громкости и покрутил ручку настройки. В эфире ничего не было, кроме непрерывного слабого шуршания.

Что за чертовщина? — удивился я и тут же сообразил, что верньер настройки не работает, так как я кнопкой зафиксировал частоту 106,3. Рабочую частоту Домушникова «клопа».

Чертыхнувшись, я уже собрался было отключить память, как вдруг до меня дошло, что слышу я нечто не совсем обычное. Слабый шорох был несущей частотой «клопа», а это означало ни больше ни меньше, что сейчас он в рабочем режиме.

Устройство включалось только от звука определенной мощности, из чего следовало, что этот самый звук имел место, и не где-нибудь, а в пустой двадцать третьей.

Когда «клоп» дремал, эфир на данной частоте был совершенно пуст.

О музыке я и думать забыл. «Клоп» бодрствовал, но больше я ничего не слышал. Что это могло означать? От шума извне включиться он не мог, это было исключено. Самопроизвольное падение какого-то предмета? Бывает, но редко.

Больше версий у меня не было.

Я вывел регулятор громкости вправо до упора, и шуршание заполнило мою полуосвещенную комнату. Будто тучи термитов доедали какую-нибудь там библиотеку Конгресса. Я закрыл глаза и откинулся на подушку. Из всех чувств оставался только слух. Если не последует новый звук достаточной силы, через пять минут «клоп» самостоятельно отключится, экономя энергию батарейки.

Что я хотел услышать? Что там могло быть, в этой пустой квартире, с которой у меня были связаны не самые лучшие воспоминания?

Секунды текли, и наконец, словно из бесконечной дали, до меня донесся очень слабый свистящий звук, похожий на тот, который издает одна ткань, скользнув по другой, более плотной. Затем последовал едва различимый щелчок и я напрягся и задержал дыхание — несколько вполне отчетливых легких шагов.

Шаги как будто удалялись.

Еде один звук — его я сразу узнал: выключатель Далеко. Кухня или ванная, исходя из того, что «клоп» сидит в оконном кондиционере. И наконец, я услышал звук льющейся воды, который почти сразу стих до почти неразличимого, будто закрыли дверь ванной.

Через несколько секунд «клоп» отключился. Около получаса я вслушивался в пустой зазор эфира, откуда все это донеслось, но без всякого результата.

Полное молчание. То, что находилось в двадцать третьей, больше не производило шума, достаточного, чтобы включить чертову подслушивающую машинку.

Македонов вернулся?

Этого не могло быть. Если бы это случилось сегодня, Степан дал бы нам знать, что кто-то входит в тамбур. Да и зачем ему таиться? Тогда кто? Или же это попросту дурацкие шутки слишком чувствительного микрофона? Но шаги я слышал совершенно отчетливо. Соседи не имели к этому отношения, все происходило в квартире у меня над головой.

Я выключил приемник, поднялся и протопал на кухню с так и не зажженной сигаретой в кулаке. Там я сел на холодную как лед табуретку, закурил и стал слушать, как шумит в трубах вода.

Потом она прекратила шуметь.

Глава 4

В семь я был на ногах. Не открывая глаз, выполз на кухню, поставил чайник и сунул на горелку кастрюльку с овсянкой.

Пока я умывался, до меня дошло, что Степана со мной больше нет, сам же я овсянку на дух не выносил. Так что вместо английского брекфеста я залился под завязку кофе с парой бутербродов, закурил и впал в задумчивость.

В делах моих по-прежнему царило запустение, но это было еще полбеды.

Получив отчет, мой шеф только сдавленно зарычал. Спасало меня одно — с утра до вечера Таврюшенко мотался как соленый заяц. Но теперь этому пришел конец. Кто бы там ни был арестован по делу Дровосека, в следствии наступила новая фаза, и кровь из носу. надо было предстать пред светлые очи начальства.

Не вставая с кухонного табурета, я протянул руку и щелкнул клавишей «Панасоника», который притащил с собой в кухню. Настройка оставалась прежней, но на 106,3 ничего не было, как и следовало ожидать. «Клоп» безмолвствовал, а значит, и двадцать третья молчала. Почему-то это меня не обрадовало.

Между тем в восемь ноль-ноль мне надлежало сменить на посту Кузьмича, отзвонившего свои сутки, и ничего не оставалось, как спуститься, упасть старику в ноги и уломать продержаться на вахте хотя бы до половины третьего. Уж к двум-то я ухитрюсь удрать из следственного управления и вернуться.

На такой случай у меня была запасена бутылка «Черносмородиновой горькой», и хотя я не сомневался, что она возымеет действие, Кузьмич, конечно, по обыкновению, покуражится, ссылаясь на неотложные дела, больное сердце и на то, что нагрузки ему категорически запрещены медициной.

Прикинув, я добавил к «Горькой» еще кое-что, чтобы у Кузьмича не возникло надобности отлучаться, оделся и съехал вниз. Старик поначалу возмутился, но, как и ожидалось, все-таки дал себя уговорить. Я поклялся, что в начале третьего буду как штык, мы выкурили по сигаретке, а напоследок Кузьмич поинтересовался, что, по моему мнению, мог делать в доме спозаранку участковый Домушник, тем более что сам он не видел, чтобы тот входил в подъезд. Не ночевал же здесь старший лейтенант, в самом деле?

Я пожал плечами, изображая, в меру способностей, недоумение. Не отнимешь — вохровский навык крепко сидел в старике. Память и глаз его не подводили, так что за подъезд я мог быть спокоен.

— Да, — вдруг спохватился Кузьмич, — вот что еще…

— Потом, — ответил я. — Кузьмич, дорогой, погибаю. Извини. Я побежал.

На улице мне пришлось поднять воротник и потуже задернуть молнию куртки. Вот тебе и апрель, месяц нежной зелени… Туман доедал снег всю ночь, но так и не управился к утру. Сопливый призрак гриппа назойливо витал над сонной толпой в троллейбусе.

На полпути в прокуратуру я сообразил, что, проснувшись, мне первым делом следовало бы позвонить Сабине и сообщить Домушнику о том, что я слышал вчера вечером. По крайней мере было бы с кем разделить ответственность. Но я не сделал этого, потому что и сам не был вполне уверен в реальности услышанного.

Это могло оказаться все что угодно — наводки, шорохи сквозняков в лопастях кондиционера, отзвуки соседских шагов…

Стоп, сказал я себе. Какие такие шаги? Справа от двадцать третьей — Сабина, снизу — ваш покорный слуга, сверху… А кто, собственно, у нас сверху?

Именно этот вопрос я и обязан был задать Кузьмичу. Кто-кто, а уж он наверняка и видел, и запомнил нового жильца, а по умению в двух словах дать исчерпывающую и ядовитую характеристику старику равных нет.

Решив, что Кузьмич никуда не денется, а Сабина, судя по тому, что Домушник покинул дом, провела ночь спокойно, я вошел в серое здание на бывшей улице Народных комиссаров и поднялся на третий. Лицо у меня было бесстрастным и деловитым, как у прожженного лондонского стряпчего, однако я достоверно знал что Гаврюшенко неминуемо сдерет с меня шкуру. И произойдет это в ближайшие четверть часа.

Так оно и вышло, и до половины второго я горбатился над клавиатурой, загоняя в компьютер всякого рода бумажный мусор, а в промежутках пытался разнюхать, кого же все-таки взяли по делу Дровосека.

61
{"b":"14472","o":1}