ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Размышления Худа об окружающей среде длились недолго. Не успели они с Хаузеном выйти из здания и направиться в сторону парка, как немец заговорил.

– Так что же сделало этот день таким необычным для вас? – спросил он.

На самом деле Худу не очень-то хотелось говорить о себе, но он надеялся, что тем самым ему удастся слегка развязать язык Хаузену. Ты даешь и ты берешь, ты берешь и ты даешь. Это был вальс, знакомый всякому, кто жил и работал в Вашингтоне. Просто на этот раз танец будет иметь несколько более личный и важный характер.

– Пока мы с Бобом и Мэттом ждали вас в отеле, – начал Худ, – мне показалось, что я увидел…, нет, я готов поклясться, что увидел женщину, которую когда-то знал. Я бросился вслед за ней, словно одержимый.

– И это была она? – спросил Хаузен.

– Не знаю… – качнул головой Худ. От одних мыслей о том, что произошло, ему снова стало не по себе. Не по себе от того, что он так никогда и не узнает, была ли это действительно Нэнси, и от того, что по-прежнему не равнодушен к этой женщине.

– Она села в такси, прежде чем я успел ее перехватить. Но, судя по тому, как она держала голову, по ее волосам, по тому, как она закидывала их, если это была не Нэнси, то по крайней мере это была ее дочь.

– А у нее есть дочь?

Худ молча пожал плечами. Когда бы он ни вспоминал о Нэнси Джо, его охватывала грусть от мысли, что она вполне могла иметь ребенка или мужа, действительно жить своей жизнью, в которой ему не было уже места.

Так какого же черта ты снова все это мусолишь? – спросил он себя. Да потому, сказал он себе, что ты хочешь разговорить Хаузена.

Худ сделал глубокий вдох полной грудью и медленно выдохнул воздух. Засунув руки глубоко в карманы, он уставился на траву под ногами. Его мысли с неохотой возвращались в Лос-Анджелес на двадцать лет назад.

– Я любил эту девушку. Ее звали Нэнси Джо Босуорт. Мы встретились в компьютерном классе Южно-калифорнийского университета на последнем году аспирантуры. Она была этаким нежным хрупким ангелом с волосами, которые ниспадали на спину, словно золотистые крылья. – Пол усмехнулся и даже вспыхнул. – Я понимаю, звучит слишком слащаво, но я просто не знаю, как это еще описать. Ее волосы были мягкими, пышными и пушистыми, а в ее глазах была сама жизнь. Я называл ее своей “маленькой золотой леди”, а она меня своим “большим серебряным рыцарем”. Господи, как я был влюблен!

– Ясное дело, – понимающе кивнул Хаузен. Немец впервые улыбнулся. Пол был рад, что у него начинает получаться, – его убивал вид Хаузена.

– Мы обручились сразу после окончания учебы, – продолжил Худ. – Я подарил ей изумрудное колечко, которое мы выбрали вместе. Мне дали место помощника мэра Лос-Анджелеса, а Нэнси пошла работать системной программисткой в компанию по производству видеоигр. На самом деле ей пришлось улететь на север, в город Саннивейл, но мы не могли обойтись друг без друга и все равно встречались не реже двух раз в неделю. А потом как-то вечером в апреле семьдесят девятого – двадцать первого апреля, если точнее, эту дату я выдирал из всех своих календарей в течение нескольких последующих лет – я ждал ее возле кинотеатра, но она не пришла. Я позвонил ей домой, но там никто не ответил, и я кинулся туда сам. Я гнал машину, как сумасшедший. Открыв дверь своим ключом, я вошел внутрь и обнаружил записку.

Худ замедлил шаг. Он по-прежнему ощущал атмосферу той квартиры, свои слезы и разрастающийся ком в горле. Он помнил песню, которая доносилась из квартиры соседей: “Худшее, что случилось” группы “Бруклинский мост”.

– Записка была написана от руки и второпях. Обычно почерк у Нэнси был аккуратным и чуть ли не каллиграфическим. В записке говорилось, что ей необходимо уехать, что она не вернется и чтобы я ее не разыскивал. Она прихватила с собой лишь кое-что из одежды, все остальное так и осталось на месте: записи, книги, цветы, фотоальбомы и даже диплом. Все-все-все. Да, и еще она взяла с собой мое обручальное колечко. Если не выкинула.

– И что, никто не имел понятия, куда она могла подеваться? – удивленно спросил Хаузен.

– Никто. Даже ФБР, они пришли ко мне на следующее утро и стали о ней расспрашивать, так и не сообщив, что же она сделала. Знал я не так уж и много, но надеялся, что они ее все-таки найдут. Что бы она ни натворила, я хотел ей помочь. Последующие несколько суток я провел в поисках. Я объездил наших преподавателей, друзей, переговорил с ее коллегами, которые тоже все очень за нее волновались. Я позвонил ее отцу. Они не были близки, и я не удивился, что и он ничего не знает. В конце концов я решил, что это я сделал что-то не так. Или, как я рассудил, она встретила кого-то еще и исчезла.

– Господи, – воскликнул Хаузен по-немецки. – И с тех пор вы от нее так ничего и не узнали? Худ медленно покачал головой.

– Я и о ней-то ничего не знаю, – ответил он. – Я хотел было это сделать, из любопытства, но так больше и не собрался, это было бы мучительно. И все же за одно я ей благодарен. Я забылся в работе, я приобрел кучу связей, тогда мы еще не называли это “сетью”. – Пол улыбнулся. – И в конце концов я выставил свою кандидатуру и выиграл кабинет мэра Лос-Анджелеса. Я стал самым молодым мэром за всю историю города.

Хаузен посмотрел на обручальное кольцо Худа.

– И еще вы женились.

– Да, – подтвердил Худ и тоже бросил взгляд на кольцо. – Я женился. У меня прекрасная семья, удавшаяся жизнь.

Пол нащупал рукой карман, где лежал его бумажник. Он подумал о билетах, о которых не знала даже жена.

– Но все же я по-прежнему то и дело вспоминаю Нэнси, хотя, возможно, оно и к лучшему, что в отеле была не она.

– Вы не знаете, кто это был, – заметил Хаузен.

– Не знаю, – согласился Худ.

– Но даже если бы это была и она, – продолжил немец, – ваша Нэнси принадлежит другому времени. Другому Полу Худу. Если б вы встретились снова, думаю, вы смогли бы с этим справиться.

– Возможно, хотя вовсе не уверен, что тот Пол Худ настолько изменился. Нэнси любила ребенка, сидевшего внутри меня, мальчишку, обожавшего приключения по жизни и в любви. Став отцом, мэром и даже вашингтонским чиновником, я этого так и не утратил. В глубине души я по-прежнему мальчишка, который любит рисковые игры, тащится от фильмов про Годзиллу и считает, что Адам Уэст и есть настоящий Бэтмен, а Джордж Ривз – настоящий Супермен. Где-то во мне по-прежнему сидит юноша, который видит себя рыцарем, а Нэнси – своей дамой сердца. Если честно, я не знаю, как отреагировал бы, столкнись мы лицом к лицу.

Худ снова сунул руки в карманы. Он снова ощущал присутствие бумажника, и он спрашивал себя: кого ты пытаешься обмануть? Ему было чертовски ясно, что, столкнись он снова с Нэнси лицом к лицу, и тут же прежнее чувство вспыхнет в нем с новой силой.

– Вот такая у меня история, – заключил он. Худ смотрел перед собой, но уголком глаза следил за Хаузеном.

– Теперь ваша очередь, – потребовал Пол. – Имеет ли телефонный звонок вам какое-то отношение к утраченной любви или к таинственным исчезновениям?

Какое– то время Хаузен шел в сосредоточенном молчании, затем задумчиво произнес:

– К таинственным исчезновениям – да. К любви – нет. Не совсем.

Он остановился и повернулся к Худу. Легкий ветерок взъерошил волосы немца и поиграл полами его пальто.

– Герр Худ, я верю вам. Честность в чувствах, ваша боль – вы порядочный, способный на искреннее сострадание человек. А поэтому и я буду с вами предельно честен. – Хаузен посмотрел по сторонам и опустил голову. – Возможно, я спятил, что собираюсь вам об этом рассказать. Об этом я не говорил никому. Даже сестре, даже самым близким друзьям.

– А разве у политиков бывают друзья? – поинтересовался Худ.

– У некоторых, да, – усмехнулся Хаузен. – У меня они есть. Но я не стал бы обременять их подобным грузом. И все же кому-то следует знать, теперь, когда он вернулся. Следует знать на тот случай, если со мной что-то случится.

Хаузен посмотрел на Худа. Во взгляде немца была такая мука, какой Пол прежде никогда не встречал. Она настолько поразила его, что собственная боль отступила перед возросшей заинтересованностью.

46
{"b":"14483","o":1}