ЛитМир - Электронная Библиотека

— Марина, поставь расширитель на сорок миллиметров.

А бес шепчет: «Ох, не испытывай судьбу дважды! Улучшение будет — и хватит. Не время теперь рисковать!»

— Заткнись!

— Что?

— Так.

Ввожу расширитель вторично. Легко проходит в предсердие, встречаю кончик пальцем. Ну? Да! Нажимаю на рукоятку. Расширяю. Удаляю инструмент. Ощупываю, что получилось. Вот теперь хорошо. Отверстие совсем широкое, почти как у здорового. Обратного тока нет. Эффект будет отличный. Если только она проснется.

Молча зашиваю предсердие, желудочек. Несколько швов на перикард. Иглодержатели новые. Иголки не крутятся. Проверить, нет ли где кровоточащего сосудика. Провести дренажную трубку через межреберье.

Все делаю совершенно механически, а мысли только одни: «Хоть бы не эмболия! Не наказывай меня за слабость, она-то не виновата!»

Тремя швами стягиваю ребра.

— Леня, пробуждай больную.

— Так еще рано, еще будут шить минут пятнадцать.

— Пробуждай, говорю. Потом добавишь закись. Мне нужно.

Пожал плечами: «Какое нетерпение! Все равно, если эмболия, так не поможешь».

Он не понимает, что я не могу ждать лишние полчаса. Что я выдержать их не могу.

В предоперационной снимаю перчатки, халат. Опускаю маску на подбородок. Мою руки. Ничего не думаю.

Сажусь в сестринской в кресло.

Похороны. Два закрытых гроба. Масса цветов. Плачущие родственники, подруги. И еще — любопытные. Всякие вздорные разговоры. Стою в толпе. Хочу сжаться, стать невидимкой. Все равно все видят. «Вот этот главный». А мне слышится: «Убийца, убийца».

Неужели теперь до смерти будут стоять эти картины?

Что произошло? Эта катастрофа — только часть всей моей профессии, всей жизни. Мало ли покойников за спиной?

Но то больные.

Конечно, больные. Почти все обреченные. Такая у нас клиника — сердце, легкие, пищевод. Но раньше до этого были и другие — грыжи, аппендициты, ортопедия.

Да и сердечные не все же должны скоро умереть. Иные ребята с боталловым протоком могли жить и до двадцати и даже тридцати лет...

Были же смерти из-за прямых ошибок. Моих ошибок или помощников, что то же самое, потому что я за них в ответе перед всеми.

Так почему же в памяти именно эти?

Ведь и они служили тому же, что и те, больные. Чтобы спасти других людей, сделать их здоровыми.

Сколько я прооперировал? Тысячи? Никогда не вел этих подсчетов, но, конечно, тысячи. Если бы выстроить их всех — был бы полк...

Одни и те же мысли, сколько раз!

Перестань! Все равно не помогают эти расчеты...

А в подсознании только ожидание. Почему он не идет? Уже пора бы. Долго ли разбудить, если наркоз правильный? Не просыпается. Значит, эмболия. Еще один прибавился. Не там, на площади, где полк строится, а там, где кресты.

Идет. О...

— Михаил Иванович, глаза открывает. Можно снова давать наркоз?

Все внутри сразу обмякло, мысли пропали. Радость.

— Да, Леня, давай. Давай.

Пронесло. Есть еще счастье у меня. Или у нее?

Теперь можно идти отсюда. Раз глаза открыла, значит, проснется, эмболии нет.

Полк все-таки стоит того, чтобы страдать.

Как это я мог спросить такое у мужа? Ужасно. Нужно следить и следить за собой все время. Я буду следить. Иначе — не оправдаться. Перед собой не оправдаться.

А суд? Ну что ж.

Иду в кабинет. Затем — к Саше. Кажется, я скоро смогу его оперировать.

Здорово меня отчитала Марья. Молодец, так и надо, поделом. Но все-таки неловко — прямо перед ребятами. «Ум за разум у вас заходит...» Не добавила «от страха».

Ага, Виктор ждет около двери. Гаснет хорошее настроение. Не хочу слушать ничего о следствии, о комиссиях, о родственниках. Здоровается подчеркнуто вежливо.

— Здравствуйте. Есть дела?

Не предлагаю сесть. Скорей уйдет.

— Я уже давно хотел спросить вас, как быть с этой работой. Мне кажется, что нужно продолжать. Это так важно для медицины.

И для тебя? Ждал этого вопроса.

— Нет, я не буду продолжать. Не считаю себя достаточно компетентным для такой работы.

На кладбище: мать Алеши, плачущая на гробе. Потом: «Вы убили его». Нет, больше не прикоснусь. Буду делать то, что могу.

— Может быть, на мелких животных? Можно сделать такую маленькую камеру.

Злюсь. Тебе была дана возможность, а ты... Ты только этим и занимался, мог бы предусмотреть... Не надо говорить. Он не сообразил.

Кроме того, он рисковал больше всех. Тоже бы остались мать, жена, дети... Не тебе судить.

— Нет, Виктор Петрович. Нет и нет. Я к этой проблеме больше не прикоснусь. Я стар. И вы этого тоже не будете делать. По крайней мере у меня. Я не доверяю вам. Можете искать другую лабораторию.

И вообще — уходи. Я не могу с тобой работать. Знаю, что сказал жестоко, но иначе не могу.

— Вы меня выгоняете?

Лицо у него такое жалкое сделалось. Не нужно жалеть. Никто его не тронет. Что с него спросишь, если сам рисковал больше двадцати раз?

А трепка нервов — что же, он заслужил. Нужно было лучше смотреть. Не мальчик.

— Нет, я вас не выгоняю. Возможно, мы будем развертывать работы по клинической физиологии. Применение вам найдем.

«Работы по физиологии». Еще от одного не отдышался, а уже за другое. Не юноша, помни.

— Я подумаю. Вас интересует ход нашего дела?

«Нашего дела». Поди ты к черту! Но нет, все-таки любопытно. Твердо решил ничего не предпринимать, делать свое прямое дело, но нет, не утерплю... слаб...

— Ну, расскажите, только коротко. Не показать интереса. Он все еще стоит.

— Садитесь.

— Спасибо. Мне удалось познакомиться с заключением экспертной комиссии...

Помню: пришли человек шесть. Сдержанные, спокойные, умные, а я перед ними такой маленький, глупый. «Как же вы это так...»

— Акт ужасный. Там написано около двадцати пунктов. Нарушены такие-то и такие-то инструкции, параграфы, правила... Ничего не пропущено...

Все знаю. Теперь я все знаю. Оказывается, уже были подобные пожары, и не раз. В каких-то секретных приказах они фигурируют. Только я к ним доступа не имел. И инженеры, видно, тоже. Хотя должны бы. Предкамерок, оказывается, нужен, шлюз. Чем бы он помог, если загорелось? Если это все продолжалось полминуты? Разве можно было открыть какую-то дверь?.. Но в общем инструкции правильные. Не было бы аварии, если бы я знал все это. Опыты были бы, конечно, неполноценные, но это уже в инструкциях не предусмотрено... А может быть, удалось бы что-то придумать.

Поздно сетовать теперь!

— Так вот, Михаил Иванович, знающие люди говорят, что мы не должны подписывать такой акт. Что нужно готовить возражения.

— Ничего я готовить не буду. Комиссия правильная. Уверен, что ничего нам лишнего не приписали, а замазывать наши грехи они не обязаны.

Конечно, не обязаны. Для них, комиссии, все равно, что наша камера, что в красильне где-нибудь котел взорвался, когда кочегар напился. Они ведь не видят, как больные умирают от отека легких. Брось, это уже сантименты.

— Я могу сказать в свое оправдание только одно — не знал этих инструкций и параграфов. Больше — ничего. Если вы что-нибудь имеете сообщить о себе — пожалуйста, защищайтесь. Запрещать не собираюсь. А я уже следователю все сказал, что знал.

Сказал. Нормальный был допрос: спокойный, объективный. Спросили не только о параграфах, но и для чего делалось, что могло дать медицине. Хотелось, грешным делом, узнать: «Какая статья, сколько?» Удержался. Ни к чему. Человек должен отвечать за свои дела. Хотя какой-то щеночек в глубине скулил: «Да я же для тех ребятишек делал, не для себя...» — удержался.

— Ну, что я. Все от вас зависит.

— Ничего от меня уже не зависит. Кончилась зависимость. Еще что есть?

— Пенсию назначили за них... Обыкновенную, небольшую.

Тоже знаю. Виктор ходил хлопотал, собирал бумаги. И я ходил. Но есть закон, его не перейдешь. Персональных заслуг не признали. Да и какие они, заслуги? Оба честно работали, с интересом, видели для чего. Даже ссорились за право кому ставить опыт. Это я уже потом узнал.

59
{"b":"1456","o":1}