ЛитМир - Электронная Библиотека

Хотел бы я посмотреть, как бы он отреагировал, если бы дожил до тех дней, когда мне пришлось в 1981 году влезть в долги, чтобы удержать на плаву корпорацию «Крайслер». Сумма тогда значительно превышала 20 центов – общий объем кредита составил 1,2 миллиарда долларов. Хотя я постоянно помнил о совете, который давал мне отец, но всегда с юмором думал, что даже если и не запишу этот долг, то забыть его мне все равно не удастся.

Говорят, что люди голосуют своими кошельками. И действительно, политические взгляды отца колебались в зависимости от уровня его благосостояния. Когда нас настигла бедность, мы выступали за демократов. Демократы, как известно, отстаивают интересы простого народа. Они верят в то, что если ты настроен упорно трудиться и не прикован болезнью к постели, то должен быть в состоянии прокормить свою семью и дать образование детям.

Но когда дела шли неплохо – до депрессии и после ее окончания, – мы становились республиканцами. Ведь нам пришлось немало потрудиться, чтобы заработать эти деньги, поэтому мы должны иметь возможность сохранить и преумножить их.

Будучи уже взрослым, я тоже переживал подобные политические трансформации. Пока я работал у Форда и дела шли неплохо, я был республиканцем. Но когда я перешел на «Крайслер» и появилась угроза, что несколько сотен тысяч человек останутся без работы, то только демократы оказались достаточно прагматичными, чтобы принять необходимые меры. Если бы кризис с «Крайслером» случился во время правления республиканцев, компания обанкротилась бы быстрее, чем вы успели бы произнести «аминь».

Но каким бы ни было финансовое положение нашей семьи, отец никому не позволял падать духом. Он был философом, и на все случаи жизни у него были различные присказки и притчи. Любимой темой его бесед были всевозможные превратности жизни, которых не дано избежать никому.

«Каждый должен испить свою чашу до дна, – говорил он мне, видя, что я огорчаюсь по поводу плохой оценки в школе или по какой-то другой причине. – Ты никогда не поймешь, что такое счастье, если тебе не с чем будет это сравнить».

В то же время он терпеть не мог, когда видел чье-то уныние, и все время старался подбодрить нас. Если я чем-то бывал огорчен, он говорил: «Скажи-ка мне, Лидо, ты помнишь, из-за чего ты расстраивался месяц назад? А в прошлом году? Вот видишь, даже вспомнить не можешь! Поэтому и сегодняшнее огорчение не стоит того, чтобы о нем помнить. Забудь и думай о завтрашнем дне».

Даже в самые тяжелые времена он оставался оптимистом.

«Потерпите немного, – говорил он, – и солнце обязательно взойдет. По-другому просто не бывает». Много лет спустя, когда я пытался спасти «Крайслер» от банкротства, мне так не хватало слов утешения отца! Я повторял про себя: «Папа, ну где же твое солнце, когда оно взойдет?» Он никому не позволял опускать руки в отчаянии, хотя я готов признаться, что в 1981 году был уже готов выбросить полотенце на ринг. Мне удалось удержаться от этого только потому, что я все время помнил его старую присказку: «Как бы ни было плохо сегодня, помни, что все это обязательно пройдет».

Он всегда старался раскрыть в окружающих людях их внутренний потенциал – независимо от рода их занятий. Если мы выбирались куда-нибудь в ресторан, а официантка разговаривала с нами грубым тоном, он в конце обеда отзывал ее в сторонку и говорил: «Хочу дать вам небольшой совет. Почему вам так не нравится ваша профессия? Разве вас кто-нибудь заставляет быть официанткой? Если вы появляетесь на людях с такой кислой миной, то тем самым вы говорите всем окружающим, что вам не нравится дело, которым вы занимаетесь. Мы пришли сюда весело провести время, а вы портите нам настроение. Если вы действительно хотите быть официанткой, то надо работать так, чтобы стать самой лучшей официанткой в мире. В противном случае лучше подыскать себе другое занятие».

В своих ресторанах он немедленно увольнял любого работника за грубость по отношению к клиентам. При этом он говорил: «Вам здесь не место – независимо от того, какой вы работник, потому что вы отпугиваете от меня клиентуру». Отец во всем старался докопаться до сути, и мне кажется, что я пошел по его стопам. Я до сих пор считаю, что никакой талант не может служить оправданием намеренной грубости.

Мой отец не уставал повторять мне, что я должен радоваться жизни. У него самого слова в этом плане никогда не расходились с делом. Как бы усердно отец ни трудился, он никогда не забывал об отдыхе. Он любил боулинг и покер, не прочь был хорошо поесть и побеседовать с добрыми друзьями за бокалом хорошего вина. Отец сумел подружиться со всеми моими коллегами по работе. Когда я работал у Форда, то он знал там больше людей, чем я сам.

В 1971 году, за два года до его смерти, я устроил вечеринку по поводу пятидесятой годовщины свадьбы родителей. У меня был двоюродный брат, который работал на монетном дворе, и я уговорил его отчеканить золотую медаль, с одной стороны которой были изображены родители, а с другой – маленькая церквушка в Италии, где они обвенчались. На вечеринке все гости получили бронзовые копии этой медали.

В том же году мы с женой повезли родителей в Италию, чтобы они смогли навестить свой родной город и повидаться со старыми друзьями и родственниками. В то время мы уже знали, что у отца лейкемия. Каждые две недели ему приходилось делать переливание крови, и он сильно похудел. Однажды мы не могли найти его несколько часов и сильно беспокоились, что он мог потерять сознание. Когда мы все-таки нашли его, он оживленно торговался в маленькой лавчонке в Амальфи, покупая сувениры из керамики для своих друзей в Америке.

Уже почти перед самой смертью, в 1973 году, он все еще продолжал радоваться жизни. В это время он уже почти не танцевал и мало ел, но сохранял бодрость духа и желание пожить еще немного. Тем не менее последние два года дались ему, да и всем нам, нелегко. Было очень больно видеть его таким беспомощным, а еще больнее – признать, что с этим ничего нельзя поделать.

Я вспоминаю сегодня об отце – и перед моими глазами встает образ человека громадной жизненной силы и неистощимой энергии. Однажды я захватил его с собой на ежегодное совещание дилеров «Форда» в Палм-Спрингс. Когда заседания завершились, мы решили пойти сыграть в гольф. Хотя мой отец до этого никогда не держал клюшку в руках, мы попросили его тоже поучаствовать в игре.

Сделав первый удар по мячу, он вприпрыжку помчался вслед за ним и всю игру пробегал – это в семьдесят лет! Я пытался утихомирить его: «Папа, успокойся. Гольф – это игра для спокойной ходьбы».

Но надо знать моего отца. Он всегда считал, что «незачем ходить, когда можно бегать».

Глава 2

Школьные годы

Только в одиннадцать лет до меня дошло, что я итальянец. До этого я знал, что мы приехали из какой-то другой страны, но даже не имел представления, как она называется и где находится. Я до сих пор помню, как рассматривал в атласе карту Европы, пытаясь найти на ней названия Дейго и Уоп[1].

В те дни итальянцы старались не афишировать свое происхождение, особенно живя в небольшом городишке. Почти все население Аллентауна составляли выходцы из Голландии, и я еще мальчишкой немало натерпелся из-за того, что был не такой, как все. Иногда приходилось даже драться с теми, кто дразнил меня. Но я всегда помнил наставления отца: «Не лезь в драку, если соперник больше и сильнее тебя. Действуй головой, а не кулаками».

К сожалению, предубеждения в отношении итальянцев были свойственны не только детям моего возраста. Даже некоторые учителя вполголоса называли меня «маленьким макаронником». Все мои этнические проблемы выползли наружу 13 июня 1933 года, когда я учился в третьем классе. Я хорошо помню эту дату, потому что 13 июня – это день святого Антония, а этот день имеет для нашей семьи особое значение. Мою мать зовут Антуанетта, а мое второе имя – Энтони, поэтому каждый год 13 июня в нашей семье – большой праздник.

вернуться

1

Презрительные клички, которые американцы дают итальянцам, испанцам или португальцам. – Прим. перев.

5
{"b":"151","o":1}