ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

— Вы хоть представляете степень своего предательства?

— Предательства? Мы всего лишь помогали полиции!

— Знаю я о вашей помощи! Наслышан!

Несмотря на шланг, четверка приближалась. Чего, интересно, они хотели? Похитить меня? Обнять? Положить на голову бронзовые пальцы, провозгласить исцеленным и вернуть в ряды своей паствы?

Этого я так и не узнал. Прогремел выстрел, за ним другой, потом еще — это мать стреляла из отцовской винтовки со второго этажа. Пули оставляли в земле глубокие кратеры. Еще пара выстрелов — и фары микроавтобуса со звоном разлетелись.

— Слышали, что сказал Джейсон?! Вон отсюда! Сейчас же!

Их как ветром сдуло, а полиция — не знаю уж почему — так и не приехала на звуки стрельбы.

Вести о мамином ружье наверняка уберегли нас от многих незваных гостей. Другие приходили все равно: газетчики, бывшие приятели, позабывшие про нас в первые две недели после трагедии, девочки из «Молодежи», оставлявшие у забора цветы, открытки и пироги (все съестное я аккуратно разворачивал и кидал в кусты для енотов). Дальше калитки мы не пустили ни одного, а через месяц мама наконец продала дом, и мы переехали к тете в Нью-Брансуик.

Мысли едва ворочаются в голове. Уже поздно, но Джойс никогда не откажется от прогулки.

Только переступил порог. Стоит сухая теплая ночь — моя любимая погода, большая редкость для здешнего климата. Выгуливая Джойс, я увидел точь-в-точь такую машину, что была у миссис Энвей, матери Шерил, — «крайслер ле-барон» с отделанным под дерево кузовом. Машина, может, неплохо смотрелась в первую неделю после покупки, но с годами жара, мороз и соленый морской воздух превратили ее в развалюху, на которой разъезжают в фильмах о последствиях ядерной войны.

Миссис Энвей написала мне после того, как мы переехали. Письмо пришло на наш старый адрес, и его переслали тете. Оно и сейчас со мной — одна из немногих реликвий того времени. Вот что там было написано:

Дорогой Джейсон!

Мне ужасно стыдно за то, что пишу тебе только сейчас. После смерти Шерил наш разум помутился. Мы верили досужим болтунам и не слушали голоса собственного сердца. Мы отвернулись от тебя в трудную минуту, и теперь нам — мне, Ллойду, Крису — стыдно лишний раз взглянуть на себя в зеркало. Я не призываю простить — я всего лишь хочу, чтобы ты понял.

С четвертого октября минуло всего несколько месяцев, а чувство такое, будто прошли многие годы. Я бросила работу и, по идее, должна руководить фондом, названным в честь моей дочери, однако на самом деле все происходит иначе. Я просыпаюсь, одеваюсь, пью кофе и приезжаю на Клайд-авеню в офис фонда, где мне делать решительно нечего. Всю работу взяли на себя друзья и подружки Шерил из «Живой молодежи»: они принимают наличность и чеки, переводят деньги с кредитных карточек, рассылают благодарственные письма и так далее. Работа кипит, только я остаюсь в стороне. Если бы от успехов фонда мне становилось легче! Они ведь так усердно работают: выпускают наклейки, открытки, браслеты. Даже собираются нанять профессионального журналиста, чтобы он от моего имени написал книгу о жизни Шерил. Говорят, такая книга поможет и подросткам, и их родителям. Уж кому-кому, а мне-то она точно не поможет. Зря я, наверное, все это пишу — письмо, может, никогда до тебя и не дойдет, — но за эти месяцы ничего не принесло мне утешения. Да и как тут утешиться… В последний год жизни моя дочь перестала быть моей дочерью. Она сделалась другой, и я так и не успела узнать девочку, которая погибла от рук бандитов. Что я за мать после таких слов?

То, что я сейчас напишу, может показаться тебе странным или, наоборот, до боли знакомым. Наступают моменты — вот только что был один из них, — когда стены, которыми я вроде бы отгородилась от гибели Шерил, вдруг рушатся, и я внезапно переношусь в четвертое октября. А потом возвращаюсь обратно, на месяцы вперед, где я, седеющая женщина, сижу в своем загородном доме в дождливый рабочий день и думаю о беспричинно потерянной дочери. Будто бы не родной дочери. Дочери, которая выбрала что-то другое, нечто выше меня, выше всей нашей семьи, то, чего мы не могли ей дать; выбрала с улыбкой и снисхождением. А мне что теперь делать? Делать нечего. Придет чужой человек, станет расспрашивать меня о Шерил, собирая материалы для книги, — и что я ему отвечу?

Не знаю даже, на кого я злюсь: на Шерил или на весь мир. А ты злишься, Джейсон? Скажи, злишься? Хочется выехать на шоссе, вдавить педаль газа в пол, зажмуриться и ждать, что будет.

Ллойд и Крис легче перенесли случившееся. Хоть это хорошо. Крис молод, его раны затянутся. Шрамов не избежать, но он выдержит. Правда, мы не знаем, как быть с его учебой, Делбрукскую школу опять открыли: там снесли и заново отстроили столовую, и все же ему тяжело туда возвращаться. Стоило бы отправить Криса в частный пансион, да где взять деньги? Впрочем, это тема для другого письма.

Прости меня, Джейсон. Я болтаю о моих проблемах, когда у тебя своих собственных предостаточно. Но может, тебе это нужно. Может, тебе надо знать, что кто-то еще в этом мире любил девочку, прятавшуюся за безупречной улыбкой; девочку, которая опрометчиво просила Бога о страдании, дабы искупить человеческие грехи. Мне просто не с кем больше поговорить по душам. Меня все бросили. В голове — сплошной Ниагарский водопад, только бесшумный — туман, бурлящая вода и земля, сливающаяся с небом. Скоро это пройдет…

Где бы ты ни был, пожалуйста, прости меня. Напиши или позвони, если сможешь, а будешь рядом — обязательно заходи. Прошу, не держи зла и знай: я всегда буду поминать тебя добрым словом.

Твоя Линда Энвей.

Три дня спустя пришло письмо от ее супруга:

Здравствуй, Джейсон.

Линда говорит, что отправила тебе письмо, и мне стало ужасно стыдно. Как отблагодарить тебя за храбрость тем страшным утром? Рискуя собственной жизнью, ты спас стольких детей! Я сегодня ходил к твоему дому, но вы, оказывается, давно его продали и ни словом не обмолвились, где вас искать. Теперь вся надежда на почту.

После четвертого октября Линда сама не своя. Тяжело ей, бедняжке. Не знаю, что она написала, только, читая ее письмо, помни, пожалуйста, — все эти месяцы мы живем как во сне. Поверить лживым журналюгам — несмываемый позор, который останется со мной до гробовой доски.

Я спросил Линду, описала ли она тебе похороны Шерил, и она говорит, что нет. Значит, придется мне. Похороны состоялись одиннадцатого октября, через неделю после смерти Шерил. Я думал, за неделю страсти утихнут — ничуть: они только накалились.

Мы с Линдой заказали скромную похоронную службу назло приятелям дочери из «Живой молодежи», которые хотели сами все организовать, совершенно с нами не считаясь. Опасаясь активности «Молодежи», мы собирались устроить исключительно семейные похороны. И мы просчитались.

Во избежание беспорядков, полиция попросила нас не везти тело Шерил через город, а приехать сразу на кладбище. Мы подумали, что они преувеличивают опасность, но, пожав плечами, согласились. Как оказалось, зря. К двум часам дня обочина дороги вокруг кладбища была забита машинами. Окруженные полицейскими, мы зашли на кладбище, где, как потом писали в газетах, собралось около двух тысяч человек. У меня мороз прошел по коже. Нет, это не избитая фраза — теперь я точно понимаю ее значение. Как будто скользкий слизняк прополз вниз по спине.

Над могилой раскинули широкий навес в синюю полоску, но это-то еще ладно — меня другое вывело из себя. Функционеры «Живой молодежи» натащили кучу жирных черных фломастеров, раздали их окружающим, и к нашему приходу подростки исписали весь гроб Шерил какой-то ахинеей. Боже, они обошлись с гробом моей дочери, как со школьной стенгазетой! Наверное, я так разозлился оттого, что сам выбирал гроб для Шерил: жемчужно-белый, ее любимый цвет, — и радовался, как ребенок, когда нашел нужный оттенок. Линду тоже расстроила эта нагробная живопись, но пришлось смириться. Может, и вправду лучше, когда тебя хоронят под добрые слова многочисленных друзей. Нам с Линдой тоже протянули фломастеры, однако мы отказались.

Я, Линда и Крис прежде были на двух похоронах, и я думал, они как-то подготовят нас к происходившему. Нет, ничего не готовит человека к похоронам собственной дочери. Службу читал пастор Филдс, и, надо отдать ему должное, неплохо читал, хотя временами и отвлекался на нравоучения.

Я так и не понял, что Шерил нашла в религии. По мне, она слишком глубоко туда окунулась. Линда придерживается того же мнения. И еще она говорит, будто ты поссорился со своими набожными друзьями. Знаешь, хотя они и ворочают горы в фонде Шерил Энвей, эти ребята мне кажутся какими-то странными. Подумать только, как быстро и единодушно они ополчились против тебя! Но я их слушал и поэтому пишу сейчас жалкое письмо вместо того, чтобы давным-давно пригласить тебя к нам домой.

Писать становится все труднее, хотя ты здесь ни при чем. Сказать, в чем тут дело? Я страшно жалею, что не взял тогда в руки фломастер и не написал теплых слов на гробе Шерил. И почему только я отказался? Что за нелепая гордыня остановила меня от столь невинного проявления любви? Невысказанные слова останутся со мной на всю жизнь. Иногда думаешь, как много мы уносим с собой в могилу. Будто пытаемся всю жизнь туда втянуть. Фанатичные друзья и подружки Шерил мечтали о смерти так же, как когда-то Крис мечтал о поездке в Диснейленд. Мне странно это видеть — наверное, потому что я на тридцать лет их старше. Они все вспоминали о тетради Шерил, о ее последней записи «Бог сейчас здесь», как о каком-то чуде. Не понимаю я их. Рассуждают, словно десятилетняя девочка, гадающая на ромашке: «Любит — не любит». Сам я не вижу тут никакого чуда, но дети в фонде только о чудесах и говорят. Еще одна загадка для меня. Они постоянно просят чудес свыше, готовы углядеть их повсюду. Как человек верующий, я считаю, что Бог создал в мире порядок, а своими просьбами явить чудо мы хотим, чтобы он распустил нити, из которых соткан свет. Сплошные чудеса превратили бы этот мир в карикатуру.

Эх, надо было нанять лодку, погрузить в нее тело Шерил, выйти в пролив Хуан-де-Фука, пристать к какому-нибудь островку, найти тихий луг и похоронить ее среди диких цветов и трав. Тогда бы я знал, что она покоится с миром. А так — вчера я был на ее могиле и видел гору цветов, мягких игрушек и писем: после дождя они слиплись в единую кашу — кашу смятения, ненависти и гнева. Это естественные чувства для такого гнусного преступления, но кладбище — не место для ярости.

Где бы ты ни был, надеюсь, это письмо найдет тебя в добром здравии. Вернешься в северный Ванкувер — обязательно заходи с родными к нам на обед. Уж накормить-то вас мы всегда сможем.

Жму руку, Ллойд Энвей.

20
{"b":"15200","o":1}