ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

231

БЕЛОСЕЛЬСКИЙ-БЕЛОЗЕРСКИЙ постиндустриальных обществ как замкнутых социальных систем. Соч.: Грядушее постиндустриальное общество. М., 1998; Marxian Socialism in the United States. Ithaca — L., 1995; The Social Sciences since the Second World War. New Brunswick — L., 1982; The End of Ideology. Cambr. (Mass.) - L., 1986; The Coming of Post-Industrial Society. A Venture in Social Forecasting. N.Y., 1973; The Cultural Contradictions of Capitalism. N.Y., 1976; The Social Framework of the Information Society. Oxf., 1980; Sociological Journeys. Essays 1960-80. L, 1980; The World and the United States in 2013. N.Y, 1987; Bell D., Graubard S. R. (eds.). Toward the Year 2000. Work in Progress. Cambr. (Mass.) - L., 1986; Bell D., Kristol L. (eds.). The Crisis in Economic Theory. N.Y, 1981. Лит.: Иноземцев В. Л. Постиндустриальный мир Даниела Белла.— В кн.: Белл Д. Грядущее постиндустриальное общество. М., 1998, с. X-CVII; Haters M. Daniel Bell. L.-N.Y, 1996; Brick N. Daniel Bell and the Decline of Intellectual Radicalism. Madison (WL), 1986; Liebowitz N. Daniel Bell and the Agony of Modern Liberalism. N.Y, 1985; Bloom A. Prodigal Sons. Oxf.-N.Y, 1986. В. Л. Иноземцев БЕЛОСЕЛЬСКИЙ-БЕЛОЗЕРСКИЙ, кн. Александр Михайлович (1752 —26 декабря 1809, Петербург) — русский просветитель, член Российской Академия словесности, почетный член Императорской Академии наук и Академии художеств, почетный член ряда иностранных академий. С 1789 по 1793 служил русским посланником в королевстве Сардиния. Дипломатическая карьера пресеклась из-за того, что его донесения, по мнению Екатерины II, не содержали должной идеологической оценки революционных событий во Франции. Основное его философское произведение «Дианиоло- гия, или Философская картина интеллекта» выдержало ряд изданий в Дрездене, Лондоне, Фрейбурге. Русское издание, подготовленное в 1795, в свет не вышло. В его трактате была предложена своеобразная классификация познавательных способностей человека. Термин «диани- ология» (в обычной транскрипции «дианайология») впервые встречается в «Новом органоне» (1764) И. Г. Ламберта. В России «Дианиология» известности не получила, в Европе — наоборот. Помимо благожелательного отзыва в йенской «Всеобщей литературной газете» (26 июня 1792), отметим интереснейшие письма И. Канта. Кант, ознакомившись с его трудом, заявил: «Вашему сиятельству суждено было разработать то, над чем я трудился в течение ряда лет, — метафизическое определение границ познавательных способностей человека, человеческого разума в его чистой спекуляции, — но только с иной, а именно с антропологической стороны, которая приучает различать границы предназначенной для каждого индивида сферы посредством разделения, которая основывается на прочных принципах и столь же нова и глубокомысленна, как и прекрасна, и понятна». Если Кант считал познавательные способности присущими человеку как таковому, то Белосельский-Белозерсий, распределив людей по разным «сферам», полагал неравенство способностей естественным и неподверженным перемене. Соч.: De la musique en Italie La Haye, 1778; Poesies francaises d'un prince etranger. P., 1789; Epitreaux Francais. Pbg., 1802; Олинька, или первоначальная любовь. Село Ясное, 1796; Dianyologie ou tableau philosophique de l'entendement. Dresden, 1789; Londre, 1791; Дианиология. — В кн.; Историко-философский ежегодник. 1988. M., 1988, с. 274—288; Дипломатические депеши. - «Русский архив», 1877, кн. 2—3. Лит.: Гулыга А. В. А. М. Белосельский и его трактат «Дианиология». — В кн.: Историко-философский ежегодник. 1988. М., 1988, с. 266-274; Кант И. Собр. соч. в 8 т., т. 8. М., 1994, с. 550- 552, 587—588; Afazpn A. Deux russes ecrivains francais. P., 1964; Верещагин В. А. Московский Аполлон. Пг., 1916. А. В. Панибратцев

БЕЛЫЙАндрей (настоящее имя Борис Николаевич Бугаев) [14 (26) октября 1880, Москва — 8 января 1934, там же] — русский поэт, писатель и философ. Автор многочисленных работ по философии, среди которых — «Эмблематика смысла» (в книге «Символизм», 1910), «Рудольф Штейнер и Гете в мировоззрении современности» (1917), «О смысле познания» (1922), «На перевале» («Кризис жизни», «Кризис мысли», «Кризис культуры»; 1923), а также большая незаконченная и до сих пор неизданная работа по философии культуры «История становления самосознающей души», над которой Белый периодически работал в 1926 и 1931. Несмотря на «черновой» стиль исполнения (он охарактеризовал однажды одну из своих книг как «предзамысел к неисполненным еще работам, которых неисполненность мучит меня» — Андрей Белый и Иванов-Разумник. Переписка. СПб., 1998, с. 502), философские труды Белого не уступают по значимости его прозе. Если в литературно-критических кругах стало (особенно после отзыва В. Набокова) общим местом говорить об авторе «Петербурга» и «Котика Летаева» как об одном из величайших романистов 20 в., стоящем в одном ряду с Дж. Джойсом, Ф. Кафкой и М. Прустом, то и в авторе «Символизма» и «Кризисов» можно увидеть мыслителя, предвосхитившего и во многом детально разработавшего воззрения, зачисленные позже в философскую классику века, — достаточно назвать Э. Кассирера («Философия символических форм»), Н. Гартмана («Основные черты метафизики познания»), X. Ортегу-и-Гассета («Восстание масс»), О. Шпенглера («Закат Европы»), Э. Гуссерля («Кризис европейских наук»). Для философского становления Белого характерны поляризация сознания и одновременная интенсификация его полюсов. Даже во внешних фактах биографии отображена эта дуальность: автор «Симфоний» и экстравагантный апокалиптик не только уживается со студентом-естественником, но оба пытаются найти точку имманентности и органической взаимосовместимости. Любопытно сопоставить в этой связи статьи «Священные цвета» (1903) и «Принцип формы в эстетике» (1906), вошедшие впоследствии в книги «Символизм» ( 1910) и «Арабески» (1911): если одна в экзальтированных тонах излагает стихийно- теософскую символику цвета, то вторая пытается объяснить творческий метод Ибсена и Гёте с помощью закона Бойля — Мариотта. Этой поляризованностью сознания отмечены и вехи философского ученичества Белого, с одинаковым напряжением погружающегося в эксцессы- логического и алогического, рационального и иррационального — в линиях: Шопенгауэр, Ницше, Веданта, историческая теософия, с одной стороны, и Кант, Риккерт, Коген, естествознание — с другой. Решающее значение в осознании этого противостояния и вырастании из него философии символизма, которую Белый исповедовал

232

БЕЛЫЙ всю жизнь (см.: Белый А. Почему я стал символистом и почему я не перестал им быть во всех фазах моего идейного и художественного развития. Ann Arbor, 1982), сыграла встреча с Вл. Соловьевым, незадолго до смерти последнего. Урок Соловьева — воплощенность логического (как таинство философского причастия), а не просто его мыслимость — предопределил весь философский пафос Белого, исходным пунктом которого оказывалась не философия сама по себе, а личность философа как перво- феномен мыслимых им идей, иными словами, не синтез (соположение идей в рассудке), а символ (соединение идеи с жизнью). «Вот ответ для художника: если он хочет остаться художником, не переставая быть человеком, он должен стать своей собственной художественной формой» (Белый А. Символизм. М., 1910, с. 453). В решении этой задачи, технически обозначаемой как «символизм», или «антропософия», или «плюро-дуо-монизм», крайности рационализма и иррационализма преодолеваются не теоретически (в ущерб жизни), но и не «жизненно» (в ущерб теории), а символически, т.е. в праксисе личной жизни, отождествившей себя с познанием. Статья «Эмблематика смысла», представляющая собой «кантианскую» эмблему «соловьевского» смысла (о ней высоко отозвался Г. Риккерт), в этом смысле ничуть не менее биографична, чем позднейшая трилогия воспоминаний. «Эмблематика смысла» — своего рода апофатическая философия, испытующая на самых передовых образцах современной философской мысли Запада (к которым Белый до знакомства с Р. Штейнером относит в первую очередь Боденскую школу неокантианства) возможности и границы теоретической философии и знаменующая — вместе с Ницше, но с другого конца — переход к нигилизму как конечному пункту всякой только теоретической философии. «В нашей воле сказать: «Нет ничего». Но мы — не слепые: мы слышим музыку солнца, стоящего ныне посреди нашей души, видим отражение его в зеркале небосвода; и мы говорим: «Ты — еси»» (там же, с. 84). Встреча с Штейнером в мае 1912 и решение стать его учеником были в этом смысле судьбой, обусловленной необходимостью чисто философского порядка. Антропософской транскрипцией «Эмблематики смысла» стала написанная в 1915 книга «Рудольф Штейнер и Гёте в мировоззрении современности» (уникальная философ- скоязычная параллель к «Петербургу», демонстрирующая на этот раз не «поток сознания», а «поток сознательности»). Внешний, полемический, пласт книги представляет собой полемику с антиштейнеровской книгой Э. Метнера «Размышления о Гёте» (1913); по существу же речь идет о продолжении тем «Эмблематики смысла» техническими средствами одновременно пишущегося «Котика Лета- ева». Если тема повести (наиболее ранняя, беспамятная стадия детства) осиливается в праксисе расширения памяти до нулевого мига рождения и даже минус-нулевого состояния дорожденности, то тема философского трактата (логика как творимый мир, где «буду я, когда буду я, — логическим индивидом, образом и подобием Логоса». — Белый А. Рудольф Штейнер и Гете в мировоззрении современности. М. — 1917, с. 256) осуществляется в опыте расширения познающего интеллекта до сфер, находящихся по обыкновению в компетенции мистики. Характерен отзыв Штейнера о книге (с которой он был знаком в устном изложении самого Белого и по переводу отдельных ее глав) в берлинской лекции от 19 июня 1917: «Один из наших друзей попытался соединить написанное мною в моих книгах о Гете с тем, о чем я однажды говорил здесь в лекциях о человеческом и космическом мышлении. Он написал об этом книгу по-русски, очень необычную русскую книгу. [...] Я убежден в том, что среди определенного круга людей книга эта будет чрезвычайно много читаться. Но если бы ее перевели на немецкий или другие европейские языки, то люди нашли бы ее смертельно скучной, так как у них нет никакого органа для ювелирно выгравированных понятий, для чудесной филигранной отделки понятий, которая в этой книге бросается в глаза. Вот это-то и совершенно необычно, что в развивающемся русском характере выступит нечто совсем иное, чем в прочей Европе, что мистика и интеллектуальность будут жить в нем не раздельно, как в прочей Европе, а [...] появится нечто абсолютно новое: интеллектуальность, которая в то же время есть мистика, и мистика, которая одновременно есть интеллектуальность» [Steiner R. Menschliche und menschheitliche Entwicklungswahrheiten. Dornach, 1982, S. 59f.). В целом философский мир Белого лучше всего характеризуется двумя факторами: отсутствием какой-либо систематизированное™ и стилем. Следующая фраза из воспоминаний Ф. Степуна могла бы вполне отвечать сути дела, не будь она навеяна абсолютной чужеродностью духовного депозитива: «Белый всю жизнь носился по океанским далям своего собственного я, не находя берега, к которому можно было бы причалить» (Степун Ф. Встречи. М., 1998, с. 160). Несостоятельность этого (с определенной точки зрения, впрочем, вполне правомерного) образа заключается уже хотя бы в том, что, вывороченный наизнанку, он с ничуть не меньшей правомерностью трансформируется в свой противообраз, так что философа, не могущего причалить к берегу, странным образом корит за это философ, даже еще и не отчаливший от берега. Как бы ни было, несомненным в специфике философствования Белого остается абсолютизированный поиск, сопровождаемый сознательно поволенной подозрительностью ко всему твердому и кон- турированному. И ишется при этом вовсе не берег, а стиль плавания (момент, с необыкновенной остротой увиденный Г. Шпетом: «От нас теперь потребуется стиль. До сих пор мы только перенимали. [...] Ответственный подвиг принимает на себя Андрей Белый преждевременным выполнением обетования — потому что стиль может явиться только после школы». — Шпет Г. Соч. М., 1989, с. 355—56). Философия Белого (несуществующая для большинства философов), а также его антропософия (непонятная или неприемлемая для большинства антропософов) адекватно воспринимается не в ее понятийно-смысловом фетишизме, а в движении и ритме стиля. Понятия здесь не больше, чем негативные эмблемы некоего текучего смысла, который относится к ним как ритм к метру или как звучащая музыка к нотной записи. И если каждый великий писатель, по словам Ж. Делеза, является «всегда как бы чужестранцем в языке, на котором он выражается, даже если это его родной язык», так что «стиль — это иностранный язык в языке» {Deleuze G. Critique et clinique. R, 1993, p. 138, 142sq., со ссылкой на Белого), то в философско-антропософской «иностраннос- тии» мысли Белого приходится винить не «философа» или «антропософа» Белого, а «великого писателя» Белого, его стиль, который порожден не потребностями оригинальной

142
{"b":"152055","o":1}