ЛитМир - Электронная Библиотека

Ошеломленная Мириам слегка отшатнулась.

— Ой, — вырвалось у нее. — Мне это и в голову не приходило… Нет. — Она вновь взялась за стакан. — Мне кажется, это постколониальный синдром вины, — добавила она в качестве пояснения. — У нас здесь очень насыщенная история, и некоторые ее моменты весьма неприглядны. В частности, давняя традиция завоевывать другие народы, нарушая их жизненный уклад. Идея подчинения себе других людей и управление ими для их собственного блага принесла нам около шестидесяти лет назад дурную славу… Кто-нибудь рассказывал тебе про Вторую мировую войну? Так что у многих из нас в крови низкопоклонство перед этой идеей.

— Да нет. Если ты осуществишь то, что запланировала, ты никак не окажешься ни завоевательницей, ни посягательницей. А скольким людям ты сможешь помочь! Ты способна убедить людей устроить свою жизнь лучшим образом — это единственное, что ни семьи, ни Клан никогда не давали себе труда сделать, поскольку безрассудно плывут против течения, стремясь поддерживать лишь собственное благополучие. Нужен взгляд со стороны, чтобы понять: начав строить у себя столь же потрясающие здания и машины, как здесь, они перестанут зависеть от ввоза предметов роскоши из мира, находящегося за соседней дверью. И они никогда… — у нее даже поднялась грудь, — не позволят нам зайти настолько далеко, чтобы понять это. Потому что, оказавшись далеко, мы могли бы не вернуться оттуда.

Вид у нее был подавленный.

— И ты не хочешь возвращаться? — спросила Мириам. — Даже чтобы навестить семью, повидать друзей?

— Честно? Нет. — Это была констатация факта. — Здесь лучше. Я могу найти здесь новых друзей. Если же я вернусь туда, а ты проиграешь… — Она перехватила взгляд Мириам. — Я могу никогда не вернуться сюда.

Мириам с минуту глядела на эту молодую женщину — достаточно молодую, чтобы учиться в университете, но со взглядом, преждевременно умудренным цинизмом и свойственной Клану алчной тягой к богатству, — взвешивая все еще раз. Та связь, которой семьи удерживали свою молодежь, была хрупкой, как яичная скорлупа, и постоянно грозила разорваться. Как только в головы западет мысль, что можно просто взять свои медальоны или воспользоваться татуировками или обрывками бумаги и покинуть свой мир, Клан распадется через поколение. «Так я что, собираюсь усилить эту семейную тиранию? — удивилась она. — Потому что если так, не следует ли мне теперь отказаться?..»

— Я не подведу, — услышала она свой ответ. — Мы загоним их в угол.

Брилл кивнула.

— Я знаю, что ты сделаешь это, — сказала она. И Мириам кивнула в ответ, а в голове у нее теснились мысли о других детях из семей Клана, ее дальних родственниках — двоюродных и еще более далеких братьях и сестрах. Которых она никогда не видела, не знала и могла никогда не узнать; которые жили и умерли бы в позолоченной нищете, если бы она проиграла.

Из зимних сумерек вынырнула женщина в черном.

Она с любопытством огляделась, прикрывая рот рукой.

— Я в чьем-то саду, если судить по внешнему виду. Слева от меня изгородь, прямо передо мной обветшалый сарай — а позади дом. Точно не знаю, но все это выглядит крайне запущенным. Изгородь сильно заросла, а окна забиты досками.

Она еще раз посмотрела вокруг, но так и не смогла заглянуть в соседние сады.

— С виду весьма дорогое место. — Она украдкой нацарапала на стене сарая стрелку-указатель, направленную к точке своего появления здесь, и вздрогнула. — Этот свет… от него болит голова. Ох… — Полы ее пальто волочились по сероватому снегу, пока она, глубоко проваливаясь, пробиралась к дому, стараясь пригибаться ниже окон.

Вскоре она остановилась.

— Похоже, пусто, — пробормотала она в диктофон. — Тогда вперед. — Она обошла дом, направляясь к главному входу, где перед дверьми и перед плотными деревянными ставнями на окнах намело глубокие сугробы. Никто много дней не входил сюда и не выходил отсюда. Это было ясно. Неподалеку короткий, с подъемом, проезд вел к дороге с видневшимися впереди внушительными железными воротами, запертыми на цепь. — Вот проклятье. Как же я выйду отсюда? — Ей пришлось еще раз оглядеться. И тогда она увидела на фронтоне дома что-то вроде пластины с названием: БЛЭКСТОУНС, 1923. Узкая деревянная калитка рядом со столбом, поддерживавшим одну створку железных ворот, была заперта изнутри. Мириам устремилась к ней, не разбирая дороги, вздрагивая от холодного снега. Она откинула засов и бросила последний взгляд на дом.

Он был большой. Не такой, как дворец в Ниджвейне или крепость Энгбарда, но больше всего, в чем ей когда-либо доводилось жить. И явно заперт на замок, ставни на тех окнах, что не забиты досками, закреплены гвоздями, ворота прочно заперты на цепь. Она усмехнулась, стуча зубами от холода.

— Вот тебя я и заберу.

Она выскользнула через деревянную калитку на тротуар. Улица здесь была кое-где подметена. По другую ее сторону раскинулось чистое поле, в центре которого в мире номер один рос густой лес, а в мире номер два был почти центр Кембриджа. Она едва могла разглядеть другие большие дома за полем, но это не имело значения. Она повернула налево и направилась к перекрестку, который углядела у дальнего угла здания.

К тому времени, как она наконец-то добралась до башни с часами на странной транспортной развязке около перекрестка, ее зубы безудержно стучали. В это очень холодное утро движения почти не было. Мимо прогромыхала миниатюрная двуколка, но единственным средством передвижения, напоминавшим автомобиль, были странные двухэтажные трамваи; их токоприемники время от времени искрили, когда вагоны с шумом проносились по краю дальней стороны поля и останавливались у стойки с табличкой посередине все той же транспортной развязки. Мириам удержалась от невольного побуждения посмотреть на часы. «Какой сегодня день?» — удивленно раздумывала она. Надпись крупными каноническими буквами на пустой трамвайной остановке тут же ответила на ее вопрос: «Только по выходным». О-ох.Еще ниже помещалось расписание, такое же ошеломляюще подробное, как дома в аэропорту — очевидно, трамваи от этой остановки шли в сторону побережья через что-то под названием Дерибридж каждые полчаса по воскресеньям, по цене 3d, что бы это ни означало. Она вздрогнула еще и еще и прошла внутрь деревянного ограждения, а затем беспокойно зашарила в поисках оставшейся у нее пригоршни медных монет. В голову мало-помалу начинали закрадываться и другие мысли. Нормально ли, что одинокая женщина без всякого сопровождения утром в воскресенье садится на трамвай? А что если магазин Бергесона по воскресеньям закрыт? А что если…

Мучительно завизжали стальные колеса: около деревянного ограждения остановился трамвай. Мириам собралась с духом и забралась в вагон. Вожатый кивнул ей и затем без предупреждения тронулся с места. Мириам споткнулась и едва не упала, вошла в пассажирскую кабину и села, даже не оглядевшись. Деревянная скамья была холодной, но, похоже, где-то работал нагреватель. Она тайком исследовала собратьев-пассажиров, изучая их отражения в окнах, когда не могла смотреть на них прямо. Странное собрание… Полная женщина в нелепой дамской шляпе без полей, похожая на сборщицу из Армии спасения. Пара худых мужчин в непривычно скроенных мешковатых костюмах и в шляпах, натянутых на самые уши. Мамаша двадцати с чем-то лет (мешки под глазами и два ссорящихся ребенка рядом с ней)… Тут к Мириам подошел мужчина, одетый в нечто вроде мундира времен Гражданской войны, с устройством для продажи билетов, висевшим на груди. Она сделала глубокий вдох: «Мне придется справиться с этим».

— Я еду в Хайгейт, в Холмс-элли. Пожалуйста, скажите, сколько стоит билет и какая ближайшая остановка? И как называется вот эта остановка?

— Это будет стоить четыре пенса, мисс, а когда будет ваша остановка, я вам скажу. А эта называется Раундгейт-Пересадочная. — Он как-то странно посмотрел на нее, когда она протянула ему шесть пенсов, но отмотал билетов на четыре пенса и дал какую-то сдачу. После чего отошел. — Билетыпопрошу.

19
{"b":"152071","o":1}