ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

— Другого, — отозвался доктор.

— Носферату. Вампира. Любимый проект этого чертова ирландца.

— И MeisterАбрам посылает тебя, чтобы ты привез его североамериканский эквивалент, — сказал Уортроп. — Полное безрассудство, Джон. Почему ты согласился?

Чанлер отвернулся. Какое-то время он молчал. А когда ответил, то так тихо, что я едва расслышал.

— Это не твое дело.

— Ты мог бы отказаться, не обидев его.

Луковицеподобная голова вскинулась к нему, вены на длинной шее надулись, и глаза Джона Чанлера загорелись гневом.

— Не говори мне об обиде, Пеллинор Уортроп. Ты и понятия не имеешь, что это такое. Разве тебя когда-нибудь заботили его чувства — или чьи-либо чувства вообще? Ты когда-нибудь пролил хоть одну слезу о другом человеке? Назови мне хотя бы один случай за всю твою никчемную жизнь, когда тебе не было наплевать на кого-нибудь, кроме самого себя.

— Не было нужды, — спокойно возразил мой хозяин. Казалось, его не смутил этот взрыв ярости. — И меньше всех в этом нуждался ты, Джон.

— А, ты об этом. Какой же ты лицемер, Уортроп. Конечно, лицемер, для любого другого объяснения ты слишком умен. Ты прыгнул тогда в реку из непомерного тщеславия и эгоизма. «Какое несчастье, этот бедный трагический Пеллинор!» Жаль! Жаль, что ты тогда не утонул.

Доктор не клюнул на приманку.

— Ты прошел через страшные испытания, — мягко сказал он. — Я понимаю, что ты сейчас не в себе, но я молюсь, чтобы со временем ты понял, Джон: ты гневаешься не по адресу. Я не тот, кто послал тебя сюда. Я тот, кто тебя вытащил.

Я вспомнил, как он сам падал на промерзшую землю, но бережно держал Чанлера на руках, его дикий взгляд, когда Хок пытался помочь ему нести эту ношу, револьвер, наставленный Хоку прямо в лицо, и сорванный крик доктора, такой жалкий в той беспощадной пустыне: «Никто, кроме меня, к нему не притронется!»

— Один и тот же, — загадочно прошептал его друг. — Один и тот же.

Не успел Уортроп спросить, что имелось в виду, как в дверь постучали. Доктор замер, на секунду закрыл глаза и выдохнул:

— Мы слишком задержались.

В комнату вошла Мюриэл Чанлер и, первым увидев Уортропа, обратилась к нему:

— Где Джон?

Потом она увидела его, скрючившегося в маленьком кресле, вдвое постаревшего с их последней встречи, бледного и высохшего, поверженного пустыней и чрезмерной ценой, уплаченной за желание. Она невольно охнула, ее глаза наполнились слезами.

Чанлер попытался встать и не смог. Попытался еще раз. Он стоял нетвердо. Он казался выше, чем мне помнилось.

— Вот я, — прохрипел он.

Она бросилась к нему, потом замедлилась и остановилась. Она нежно прикоснулась к его щеке. Сцена была душераздирающая и в высшей степени интимная. Я отвернулся к автору этой пьесы, который вынес невыносимое, чтобы поставить эту сцену: женщина, которую он любил, в объятиях другого мужчины.

— Джон? — спросила она, словно до конца не могла в это поверить.

— Да, — солгал он. — Это я.

ЧАСТЬ ПЯТНАДЦАТАЯ

«Мы должны быть честны друг с другом»

Мы проводили их на станцию. Пока носильщик помогал ее мужу подняться в их отдельный личный вагон, Мюриэл положила ладонь на руку доктора.

— Спасибо, — сказала она.

Он освободил свою руку.

— Это было ради Джона, — сказал он.

— Ты думал, что он умер.

— Да. Ты была права, а я ошибался, Мюриэл. Проследи, чтобы за ним был уход; он еще далек от выздоровления.

— Конечно, прослежу. — Ее глаза сверкнули. — Я очень надеюсь на его выздоровление.

Она попрощалась со мной.

— Я сдержала свое обещание, Уилл.

— Обещание, мэм?

— Я молилась за тебя. — Она взглянула на доктора. — И по крайней мере наполовину молитвы возымели действие — ты не умер.

— Пока нет, — сказал Уортроп. — Дай ему время.

Я не был уверен, но мне показалось, что она едва сдержала улыбку.

— Увижу ли я тебя в Нью-Йорке? — спросила она его.

— Я буду в Нью-Йорке, — сказал он.

Теперь она рассмеялась, и это было как дождь после долгой засухи.

Локомотив испустил пронзительный свист. Из трубы повалил черный дым.

— Ваш поезд отправляется, — заметил монстролог.

Мы оставались на платформе еще долго после того, как поезд пропал из виду. Появились первые звезды. Закричала полярная гагара, оплакивая погибающий свет дня. От подступающей темноты я дрожал сильнее, чем от холода. Хотя нас разделяли многие мили, я все еще был слишком близко к тому месту, где в промерзшей земле лежал разорванный надвое человек.

— Когда мы поедем домой, сэр? — спросил я.

— Завтра, — ответил он.

Еще никогда я не был так счастлив увидеть этот старый дом на Харрингтон Лейн. Когда экипаж остановился, я буквально выпрыгнул из него, и если бы я встал на колени и стал целовать коврик у двери, это не было бы чрезмерным проявлением той радости, которую я испытал. Это казалось просто чудом. Как я ненавидел этот дом — и как я сейчас любил каждый его старый выщербленный камень! Сильнее всего мы любим то, что теряем, — думаю, монстролог с этим бы согласился.

Я был готов никогда больше не покидать наш дом, но уже на следующее утро начались сборы. А еще надо было сходить на почту, в контору «Вестерн Юнион», в прачечную, к портному и, наконец, что очень важно, к булочнику за корзиной булочек с малиной.

Доктор, похоже, больше всего тосковал по своим булочкам. Вечером он допоздна практиковался со своим выступлением, предполагая — ведь это же был Пеллинор Уортроп — худшую ситуацию. Несмотря на отсутствие физической особи, фон Хельрунг будет настаивать на том, чтобы Lepto lurconisвместе с мириадом его мифологических собратьев был включен в монстрологический канон.

В ночь перед нашим отъездом в Нью-Йорк произошло нечто очень странное — пожалуй, самое странное из всего, что когда-либо случалось между нами на тот момент. Я уже начинал засыпать, когда в люк, ведущий в мой альков, просунулась голова доктора, и он с несвойственным ему извиняющимся выражением лица мягко спросил, не сплю ли я.

— Нет, сэр, — ответил я. Я сел и зажег ночник. В его свете лицо доктора, казалось, плыло на фоне глубокой тьмы. Я, честно сказать, немного нервничал, потому что в нашей истории он еще никогда не приходил ночью к моей постели. Это меня всегда вызывали к его ложу.

— Тоже не спится, да? — Он сел в ногах кровати. Он так оглядел крохотную комнату, словно он, выросший в этом доме, никогда ее раньше не видел — Знаешь, ты можешь перебраться в одну из спален на втором этаже, Уилл Генри.

— Мне нравится здесь, сэр.

— Да? Почему?

— Не знаю. Думаю, я чувствую себя здесь… в большей безопасности.

— В безопасности? В безопасности от чего?

Он отвернулся. Казалось, что он не ждал ответа на свой вопрос, но при этом чего-то все же ждал. Что это было? Почему он вот так пришел? Это было не в его характере.

— Ребенком я провел в этой комнате много часов, — мягко нарушил он молчание. — Наши восприятия продиктованы нашим прошлым, Уилл Генри. У меня эта комната никогда не ассоциировалась с безопасностью.

— Почему?

— Я был очень болезненным ребенком, это была одна из причин, хотя и не главная, почему отец меня отослал. «Чтобы тебя немного закалить» — это его слова. Каждый раз, когда я заболевал, а такое случалось часто, меня прятали на этот чердак, чтобы я не разносил инфекцию по всему дому. — Он смотрел поверх меня на блистающие за маленьким окном звезды. — Моя мать умерла, когда мне было десять лет; думаю, я тебе уже об этом рассказывал. Туберкулез. Мой отец, хотя прямо об этом и не говорил, винил в этом меня. С часа ее смерти мои дни в этом доме были сочтены. Он отстранился от меня, и, хотя мы жили в одних комнатах и питались за одним столом, я был брошен, как и он. Мы оба завернулись в коконы своей печали. Он бросил себя в работу, а меня бросил на корабль, отплывающий в Англию. И я его не видел почти пятнадцать лет.

30
{"b":"152080","o":1}