ЛитМир - Электронная Библиотека

– Вы новенький?

– Как самочувствие?

– Бокал шампанского!

– Вы здесь впервые?

Не знаю, кто это, но я видал таких, и я от них уже не раз отделывался. Мимолетные знакомцы, чужие люди, с которыми надо здороваться, которых надо выслушивать, развлекать… Благотворительный концерт, прием в супрефектуре, вернисаж, коктейль в гольф-клубе… Назойливые статисты, являвшиеся красть мое время и силы… Фигуры их становились все отчетливее и реальнее; жадные до свежих душ, они замкнули мой островок покоя в кольцо улыбок, тостов и объятий.

– Чем вы занимаетесь?

– Поведайте о своих замыслах.

– Вы так молодо выглядите!

– Вы, можно сказать, в хороших руках.

Поймали, связали, взяли в плен. Видно, только и ждали момента, чтоб затащить меня в свой круг, в свой ад, в свою общую могилу. Кажется, это прием у Амбер-Аллеров в Шамбери. Разносят печенье и горячие напитки для согрева… Все-все в сборе. Барон Трибу из Общества спортивных игр, доктор Ноллар из водолечебницы, Анжелика Бораневски и президент Рюмийо, члены жюри конкурса «Мисс Савойя», пятеро нотариусов из конторы Сонна… Все по очереди подхватывают меня и кружат в медленном танце, морочат трескучим смехом и жеманными голосами, меняют в угоду мне лица, превращаются в Фабьену и Наилу, в отца и даже в Люсьена – вот он пробирается в толпе, хочет позвать меня… Но это невозможно! Или они с самого начала играли мной? Принимали обличья моих близких, терзали мою память, чтобы разыграть передо мной мою же собственную жизнь в комическом виде?

С самого вторника, с семи утра, они невидимо следили за мной, подглядывали и потешались над моими блужданиями, безумными надеждами, неудачами, внушали мне иллюзии и поджидали, пока я переступлю порог… Умоляю, пусть кто-нибудь из живых, кто меня по-настоящему любит, позовет меня и вернет на землю… но все, все они здесь, хихикают, теснят, душат, пожирают… Боже мой, Боже, избавь меня! Только не этот ад! Сжалься, только не этот… Любой другой.

Исчезли. Зал опустел. Стены растаяли. Может, это было страшное видение, одно из тех, что предрекала мадемуазель Туссен, материализация того, чего я всегда избегал… Простое предостережение. Я понял. Отныне и близко не подойду ни к какому духу. Никого не стану разыскивать: ни маму, ни бабушку с дедушкой, ни призрак из Жуан-ле-Пена. Останусь в предписанных мне рамках и не буду взламывать запретные двери. Закончу свою миссию на земле. Если она у меня есть. Пусть это будет самая ничтожная услуга или просто взгляд, эхо мысли, иллюзия близости…

* * *

Цветут каштаны – пять месяцев прошло без меня. Где я был, в каком временном измерении? Мне кажется, прошел только миг, да и во мне никаких изменений. Как ни досадно, никаких. Я вернулся в исходную точку, в мой зал ожидания, в трейлер. И уж на этот раз по собственной воле я отсюда не выйду.

Пожалуйста, располагайте мной. Пользуйтесь кому надо. Увиливать я больше не стану.

Фабьена продала мой трейлер. Папе пришлось долго настаивать, сначала мягко, потом тверже, чтобы она решилась поместить объявление. Альфонс, Люсьен, врач – все уговаривали ее… Нельзя было и дальше жить так, как она жила, против времени, часами сидеть у окна и ждать, как будто я сейчас закончу картину, вылезу из своей берлоги и вернусь к ней. Нельзя было и дальше так любить меня. Это могло стоить ей здоровья.

Переговоры с покупателями взял на себя отец. Фабьена закрыла ставни, чтобы не видеть, как посторонние люди ходят по двору. Она поставила условие: трейлер продается со всей обстановкой, как есть, чтобы от моей жизни без нее под ее окном не осталось ни следа, ни тревожащего душу намека. Это был единственный способ избавиться от нервной депрессии, в которой она увязала. Какое счастье, что при вас ваш свекор, повторял доктор Мейлан, очень милый, но совсем молодой. Фабьена его понимала. Помолодевший на десяток лет отец поселился в гостевой комнате, окружил ее вниманием, и мало-помалу из старшего в семье превратился в мужчину в доме. И утвердился в этой роли, когда сбагрил трейлер и окончательно выпроводил Альфонса на пенсию, сославшись на сложности с налоговой инспекцией. Теперь он один был живой памятью обо мне.

Помню, что я испытывал, когда в Люсьене года в два или три проявилось сходство со мной. Как странно было видеть в зеркале его черты. Вот и сейчас мне так же не по себе. Папа носит мою одежду. Он похудел, подтянулся, подкрасил волосы и ждет своего часа. Фабьена же не знает, как себя вести, как не слишком жестоко дать понять, что его надежды несбыточны, как отказать, не причиняя боли. Да он и не спрашивает, а потому у нее нет случая сказать «нет». Время работает на него, он становится необходимым, и постепенно Фабьена к нему привязывается, из жалости принимает его любовь. С Люсьеном у него тоже наладились отличные отношения: он играет с ним в видеоигры, изучает информатику, чтобы не отстать от внука, подключает его к Интернету – словом, заменяет меня, как может. Для Фабьены это очень важно. Она видела на моем примере, что получается, когда ребенку прививают культ умершего родителя. Только Одиль без конца поминает меня в магазине: «Жак всегда расставлял косилки на левой стороне витрины, рядом с автосекаторами». Но кто же слушает Одиль? Мой опыт и привычки тонут в стрекотании ее кассы.

Однажды утром трейлер покинул наш двор, прицепленный к зеленому «пежо», и я уехал вместе с ним. Хозяева – пара из Изера, им лет по сорок, двое детей.

Возможно, это начало нового небытия.

Муж шпарит по левой полосе, семафорит фарами, подрезает тех, кто не дает себя обогнать, сигналит и ругается. У него шестнадцать цилиндров, пусть это знают все! А под сиденьем на всякий случай дубинка. Жена от страха съежилась, закрыла глаза и судорожно сжала кулаки. Семейство едет отдыхать.

На заднем сиденье дочь, девчушка лет пятнадцати, нахохлившись, упивалась своей несчастной любовью и голосом Майкла Джексона из наушников. Сын же ничего не делал.

Ничего не говорил. И смотрел в одну точку. Трейлер трясся и болтался на ста сорока в час и поспевал как мог.

Место стоянки выбрали у ручья, между взбирающимся по склону виноградником и тенистым черешневым садом. Предполагалось, что дети будут спать в палатке, но Фредерик забрался в домик на колесах и не захотел вылезать. А когда у Фредерика появляется какое-нибудь желание, ему не перечат. В палатку пришлось втискиваться родителям.

Ванесса тоже полюбила трейлер, это крошечное помещение с постоянно меняющимися за окнами видами, которое она быстро колонизировала, наполнив картинками и любимыми песенками, сумбурными снами, припадками веселья и мрачности. Трейлер обрел новую жизнь, и я все больше в нее вовлекаюсь. Сколько же времени я буду прикован к этому металлическому домику? Или только ржавчина откроет мне путь в вечность?

Мне нравится следовать за Ванессой. Парень, о котором она лила слезы в начале поездки, давно забыт. Она гоняет на своем велике по окрестным деревням и дразнит местных ребят джинсовыми шортиками с бахромой и свободно колышущейся под майкой грудью. Часами точит лясы, сидя под вязами у колонки, а над головой у нее чиркают выпархивающие из-под черепичных крыш ласточки. Почти каждую ночь она тащит меня на танцы куда-нибудь на деревенскую площадь, к стенам старого замка, на площадку с фонариками под платанами или около бассейна на плохонькой вилле. Каждый раз флиртует направо и налево, разжигает пятерых-шестерых кавалеров, разрешая им самое большее пощупать груди, и всегда возвращается одна. Я у нее, получается, за дуэнью.

В трейлер она влезает бесшумно, держа в руке кроссовки, в темноте целует крепко спящего брата, раздевается и укладывается голышом на банкетке в моем «гостином углу», превращенной в дополнительное спальное место. Мою кровать занимает Фредерик, но я сплю с Ванессой. Ее мысли и сны расплывчаты, изменчивы, сбивчивы. Я начинаю привыкать к ее девичьей памяти: то, что волнует ее сию минуту, через час выветривается из головы. Я дремлю, когда она скучает, просыпаюсь вместе с ее руками, засыпаю, когда она утомляется. Мне хорошо. Наконец-то можно отдохнуть.

55
{"b":"15234","o":1}