ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Нечего и говорить о том, что Эдит испытывала неземное блаженство.

Датский вибратор соскользнул с ее лица. Все в кровоподтеках, оно светилось блаженной улыбкой.

– Не уходи, – прошептала она.

Но, набравшись свежих сил, машинка взобралась на подоконник, поднатужилась, увеличив обороты до визгливого стона, и, разбив стекло, осколки которого обрушились вниз причудливым театральным занавесом, выскочила из комнаты.

– Заставь его остаться.

– Он уже ушел.

Мы с большим трудом дотащились до окна. Собственные тела казались нам чужими. Высунув головы в густой аромат тропической ночи, мы смотрели, как датский вибратор по мраморным плитам облицовки гостиницы спускается вниз. Достигнув земли, он пересек автомобильную стоянку и вскоре оказался на берегу океана.

– О Господи, Ф., как же мне было хорошо. Положи мне сюда руку.

– Я знаю, Эдит. А ты потрогай у меня вот здесь.

Тем временем на пустынном пляже, залитом лунным светом, перед нами разворачивалась любопытная картина. Когда датский вибратор неторопливо направился к волнам, пробираясь через темные цветы по ярко освещенному берегу, от рощи призрачных пальм отделилась человеческая фигура. Это был тот самый человек в безукоризненно белых плавках. Я не знаю, бежал ли он к датскому вибратору, чтобы как-то его отключить, или просто хотел вблизи поглядеть на изящное движение этой странной штуковины к Атлантике.

Ночь казалась ласковой, как последняя строфа колыбельной. Уперев одну руку в бок, а другой почесывая в затылке, маленькая фигурка в белых плавках, как и мы, глазела на движение мерцающего аппарата к безбрежному океану, волны которого скоро сомкнулись над его чашечками-присосками, как будто настал конец света.

– Он вернется обратно, Ф.? К нам?

– Это не важно. Он уже стал частью мира.

Мы стояли с ней рядом, две фигуры, зависшие в пустоте разбитого оконного проема облицованной

мрамором стены, вмурованной в безграничную безоблачность ночи.

Слабый ветерок играл прядью ее волос, они щекотали мне щеку.

– Я люблю тебя, Эдит.

– И я тебя люблю, Ф.

– И мужа твоего я люблю.

– И я тоже.

– Ничего не вышло, как было задумано, но теперь я знаю, что случится.

– И я знаю, Ф.

– Ох, Эдит, что-то бередит мне душу, сердце стонет от любви, но мне никогда уже не полюбить так, чтобы мечты стали явью. Я Бога молю, чтобы у мужа твоего все исполнилось.

– Он все сделает, Ф.

– Но ему предстоит это сделать одному. Только в одиночестве он с этим совладает.

– Я знаю, – ответила она. – Нас с ним быть не должно.

Безмерная печаль охватила нас, когда мы смотрели на мили моря, беспредельная, безликая, гнетущая печаль, отделенная от нас самих, потому что мы уже не принадлежали сами себе, не корчили из себя тех, кем хотели бы быть. Неустанные волны океана яркими блестками вдребезги крошили разбитый лик луны. Мы прощались с тобой, любовник наш. Мы еще не знали, где и как закончится наше расставание, но началось оно именно тогда.

Внезапно раздался настойчивый стук в дверь.

– Должно быть, это он, – сказал я.

– Может быть, нам лучше одеться?

– Не бери в голову.

Нам даже отпирать не пришлось – усатый официант открыл дверь запасным ключом. На нем был потрепанный плащ – единственное прикрытие совершенно голого тела. Мы оба подошли к гостю.

– Как вам нравится Аргентина? – спросил я, чтобы как-то завязать светскую беседу.

– Хроники документальной не хватает, – ответил он.

– А парадов? – высказал я предположение.

– И парадов. А в остальном проблем нет, я могу здесь достать все что угодно. Надо же!

Он заметил наши раскрасневшиеся половые органы и с большим воодушевлением стал их поглаживать.

– Замечательно! Чудесно! Я вижу, вы отлично подготовлены.

Последовавшее за этим старо как мир. Не буду усугублять ту боль, которую ты, должно быть, уже вытерпел, рассказывая тебе в подробностях обо всем, что он с нами вытворял. Чтобы ты представил себе, каково нам было, скажу только, что мы и впрямь хорошо подготовились и не пытались противиться его мерзостно-восхитительным приказам даже тогда, когда он заставлял нас целовать хлыст.

– У меня есть для вас одно средство, – сказал он наконец.

– У него для нас есть какое-то средство, Эдит.

– Выкладывай, – устало бросила она.

Он вынул из кармана плаща кусок мыла.

– Все втроем идем в ванну, – весело сказал он с сильным акцентом.

И мы пошли с ним там плескаться. Он намыливал нас с головы до ног, расхваливая на все лады особые достоинства мыла, которое, как ты уже, наверное, сам догадался, было сделано из топленого человечьего сала.

Кусок этого мыла ты держишь сейчас в руках. Он крестил им нас – меня и твою жену. Интересно, что ты с этим мылом теперь собираешься делать?

Вот видишь, я показал тебе, как все это происходило, в разных ракурсах, шаг за шагом, от поцелуя к поцелую.

Есть, правда, кое-что еще – история Катерины Текаквиты. Ее ты тоже получишь, всю получишь сполна.

Собрав последние силы, мы насухо вытерли друг друга роскошными гостиничными полотенцами. Официант очень бережно протер нам половые органы.

– У меня миллионы кусков этого мыла, – сказал он без тени сожаления.

Потом набросил плащ и какое-то время вертелся перед большим зеркалом, приглаживая усы и зачесывая на косой пробор волосы, чтобы они спадали со лба, как ему нравилось.

– И не забудьте сделать заявление в «Полицейские ведомости». А что касается мыла, поговорим об этом позже.

– Постой!

Он уже распахнул было дверь, чтобы уйти, но Эдит обвила его шею руками, потащила за собой на сухую постель и прижала его голову к своей груди.

– Зачем ты это сделала? – спросил я ее, когда официант гусиным шагом удалился и ничего больше о нем не напоминало, кроме едва уловимой вони сернистых газов его дьявольского метеоризма.

– Мне вдруг показалось, что он – а…

– Ох, Эдит!

Я преклонил пред твоей женой колени и коснулся губами пальцев ее ноги. В комнате царил невообразимый кавардак, весь пол был заляпан пятнами липкой жижи и мыльной пены, но она поднялась с него как прекрасная статуя в лунном сиянии, осенявшем ее плечи и грудь с торчащими сосками.

– Ох, Эдит, какая же все это ерунда – все, что я с тобой творил, с грудью твоей, с влагалищем, с тем, что задница твоя расползаться начала, со всеми моими амбициями пигмалионскими. Ничего это все не значит, теперь я совершенно в этом уверен. Твои прыщи и все остальное – только видимость, ты так и осталась для меня недосягаемой, и никакие уловки мне здесь не смогли помочь. Кто ты такая?

– |σις έγω είμί ττάντα γεγονος καί ον καί ον καί έσό μενον καί τό ττέττλον ούδείς των Θνητων άττεκαλυφεν!

– Ты это серьезно? Тогда мне остается только целовать тебе пальцы на ногах.

– Вот еще выдумал!

Много позже.

Помню, дружок, ты рассказывал мне однажды о том, как индейцы представляли себе смерть. Индейцы верили, что после кончины тела дух свершает долгий путь, восходя на небеса. Путь этот труден и опасен, немногим удается пройти его до конца. На бревне, которым как щепкой играют пороги, надо переплыть через бурный поток. Огромный пес с воем и лаем набрасывается на путника. Дальше узкая тропинка проходит между огромными танцующими валунами, они бьются друг о друга в пляске, и если путник не подладится к их танцу, от него только мокрое место останется. Гуроны считали, что в конце той тропы стоит хижина, смастеренная из коры. В ней живет Оскотарах, что в переводе значит: «тот, кто дырявит черепа». Его дело состоит в том, чтобы из черепов всех, кто проходит мимо избушки, выскабливать мозги, потому что «без этого нельзя перейти в бессмертие».

Задай себе вопрос: может быть, тот бревенчатый дом, где ты сейчас так мучаешься, и есть хижина Оскотараха? Ты не знал, что эта процедура такая долгая и мучительная. Снова и снова затупившийся томагавк все бьет и бьет по каше мозгов. Лунному свету хочется забраться тебе в череп. Искрящимся лучам ледяного неба хочется просочиться сквозь твои глазницы. Холодный ночной воздух жидким бриллиантом хочет заполнить пустую чашу черепа.

39
{"b":"15247","o":1}