ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

“Вы несетесь на автомобиле по крутой и узкой дороге, – писал он, имея в виду путь России в условиях тяжкой войны, – один неверный шаг, – и вы безвозвратно погибли. В автомобиле – близкие люди, родная мать ваша. И вдруг вы видите, что ваш шофер править не может… В автомобиле есть люди, которые умеют править машиной, но оттеснить шофера на полном ходу – трудная задача”. И Маклаков развил скользкую дилемму: или следует подождать времени, “когда минует опасность” (то есть окончится война), или внять матери, которая “будет просить вас о помощи”, и все же немедля отстранить не могущего править шофера 13; кадеты абсолютно необоснованно полагали, что они-то “умеют” и могут править Россией…

С. Н. Булгаков вспоминал позднее, как “в обращение было пущено подлое словцо В. А. Маклакова о перемене шофера на полном ходу автомобиля, и среди мужей – законодателей разума и совета (то есть либеральных думских депутатов. – В.К.) совершенно серьезно обсуждался вопрос о том, внесет ли это какое-либо потрясение, или нет, причем, конечно, разрешали в последнем смысле”. Сам же С. Н. Булгаков, как он формулировал, “видел совершенно ясно, знал шестым чувством, что Царь не шофер, которого можно переменить, но скала, на которой утверждаются копыта повиснувшего в воздухе русского коня”.

С негодованием писал С. Н. Булгаков о политике кадетов и октябристов в конце 1916 года, в канун Февраля: “В это время в Москве (где жил мыслитель. – В.К.) происходили собрания, на которых открыто обсуждался дворцовый переворот и говорилось об этом, как о событии завтрашнего дня. Приезжал в Москву А. И. Гучков (лидер октябристов. – В.К.), В. А. Маклаков, суетились и другие спасители отечества”. И еще: “Особенное недоумение и негодование во мне вызвали в то время дела и речи кн. Г. Е. Львова, будущего премьера (Временного правительства. – В.К.)… Его я знал… как верного слугу Царя, разумного, ответственного, добросовестного русского человека, относившегося с непримиримым отвращением к революционной сивухе, и вдруг его речи на ответственном посту (накануне Февральской революции Г. Е. Львов стал председателем Всероссийского земского союза. – В.К.) зовут прямо к революции… Это было для меня показательным, потому что о всей интеллигентской черни не приходилось и говорить. Не иначе настроены были и мои близкие: Н. А. Бердяев бердяевствовал в отношении ко мне и моему монархизму, писал легкомысленные и безответственные статьи о “темной силе”; кн. Е. Н. Трубецкой плыл в широком русле кадетского либерализма и, кроме того, относился лично к Государю с застарелым раздражением… Только П. А. Флоренский знал и делил мои чувства в сознании неотвратимого…”

Это булгаковское восприятие политической действительности тогдашней России ничем не отличалось в своих основах от “черносотенного”, хотя С. Н. Булгаков никогда не решался объявить себя прямым сторонником последнего.

Он писал о руководителях “черносотенцев”, что “они исповедовали православие и народность, которые и я исповедовал”, но все же “я чувствовал себя в трагическом почти одиночестве в своем же собственном лагере”, – то есть в лагере “правых”.

Еще пойдет речь о том, почему С. Н. Булгаков (и, конечно, не только он) не мог в прямом смысле присоединиться к лидерам “организованного черносотенства”; но в то же время совершенно ясно, что его основные представления и убеждения, если определять их место в политическом спектре начала XX века, совпадали именно и только с “черносотенными”. Очень характерно его замечание: “Из Госдумы я вышел таким черным, каким никогда не бывал”.

А вот его восприятие Февральской революции: “… начали ловить и водить переодетых городовых и околоточных с диким и гнусным криком… появились сразу зловещие длинноволосые типы с револьверами в руках и соответствующие девицы… У меня была смерть на душе… А между тем кругом все сходило с ума от радости… брехня Керенского еще не успела опостылеть, вызывала восхищение (а я еще за много лет по отчетам Думы возненавидел этого ничтожного болтуна)… Я …знал сердцем, как там, в центре революции ненавидели именно Царя, как там хотели не конституции, а именно свержения Царя, какие жиды (выделено С. Н. Булгаковым. – В.К.) там давали направление. Все это я знал вперед и всего боялся – до цареубийства включительно – с первого же дня революции, ибо эта великая подлость не может быть ничем по существу, как цареубийством, которое есть настоящая черная месса революции. И вот понеслась весть за вестью:

Царь отрекся. Одновременно в газетах появились известия об “Александре Федоровне” (по жидовской терминологии, с которой нельзя было примириться)”. 14

Здесь естественно возникает вопрос о роли еврейства в Революции – вопрос, которого мы еще не касались. С. Н. Булгаков писал позднее об “участии” еврейства в Российской революции: “Чувство исторической правды заставляет признать, что количественно доля этого участия в личном составе правящего меньшинства ужасающа. Россия сделалась жертвой “комиссаров”, которые проникли во все поры и щупальцами своими охватили все отрасли жизни… Еврейская доля участия в русском большевизме – увы – непомерно и несоразмерно велика…” И далее: “Еврейство в своем низшем вырождении, хищничестве, властолюбии, самомнении и всяческом самоутверждении совершило… значительнейшее в своих последствиях насилие над Россией и особенно над св. Русью, которое было попыткой ее духовного и физического удушения. По своему объективному смыслу это была попытка духовного убийства России…”. 15 Но мы еще вернемся к этой острой теме. Сейчас необходимо подвести итоги изложенного выше. С. Н. Булгаков, как ныне, пожалуй, общепризнанно, один из наиболее выдающихся представителей русской (да и, конечно, не только русской) духовной культуры начала XX века. А между тем его прямая “перекличка” с умонастроением заведомых “черносотенцев” вполне очевидна. Еще раз повторю: если определять “место”, “положение” С. Н. Булгакова в политическом спектре эпохи Революции, – это именно и только “черносотенство”.

Конечно же, многие сегодняшние прогрессисты и либералы будут резко возражать, пытаясь доказывать, что между даже самыми “правыми” веховцами и, с другой стороны, “черносотенцами” якобы нет ничего общего. В связи с этим уместно обратиться к весьма характерной нынешней статье Владлена Сироткина “Черносотенцы и “Вехи”, где предпринята попытка убедить читателей в том, что веховцы в равной мере не совместимы и с “левыми”, и с “правыми”. Правда, В. Сироткин не умолчал об очень выразительной особенности “Вех”: в этом сборнике сокрушительно развенчивались “левые” (и революционеры, и либералы), но, – признает В. Сироткин, – “о черносотенцах там ни слова – народопоклонничество и здесь сыграло роль самоцензуры!”

Автор вряд ли до конца осознал смысл своего собственного суждения… Ведь получается, что спровоцированные “левыми” бунты и аграрные беспорядки не являлись, с точки зрения веховцев, выражениями народной воли (именно потому “народопоклонничество” веховцев не мешало им отвергнуть все “левое”), а сопротивление Революции со стороны “черносотенцев” эти виднейшие мыслители, напротив, воспринимали как выражение подлинной народной воли, не подлежащей критике! В это стоит вдуматься…

Стремясь, так сказать, окончательно разоблачить “черносотенцев”, В. Сироткин пишет о речах Н. Е. Маркова (“черносотенный” депутат Государственной думы): “Все это очень напоминало будущие речи Муссолини и Гитлера… И не случайно в своей мракобесной книжке “Война темных сил” Марков позднее восторгался Муссолини” 16. Плохо осведомленный В. Сироткин явно полагает, что, сообщая об этом, он полностью “отделил” веховцев от “черносотенцев”.

Однако веховец (и далеко не самый правый) Н. А. Бердяев в одно время с Марковым писал в своей книжке “Новое средневековье”: “Фашизм – единственное творческое явление в политической жизни современной Европы… Значение будут иметь лишь люди типа Муссолини, единственного, быть может, творческого государственного деятеля Европы”. 17

вернуться
13

Цит. по кн.: Старцев В. И. Русская буржуазия и самодержавие в 1905-1917 гг. – Л., 1977, с. 182.

вернуться
14

Булгаков С. Н., цит. изд., с. 310, 300, 302, 313.

вернуться
15

Булгаков Сергей, прот. Христианство и еврейский вопрос. – Париж, 1991, с. 121, 137.

вернуться
16

Сироткин В. Г. Вехи отечественной истории. Очерки и публицистика. – М., 1991, с. 58,49.

вернуться
17

Бердяев Н. А. Новое средневековье. – М., 1987, с. 183.

10
{"b":"15268","o":1}