ЛитМир - Электронная Библиотека

— Все хорошо? — спросила она. — У тебя здорово получается, Рольф. — Она покраснела, опустила глаза и застенчиво добавила: — Едва ли я сумела бы так же хорошо справляться с работой на суше, в твоих краях. Но когда-нибудь мне хотелось бы попробовать.

— Когда-нибудь… Я хотел бы взять тебя с собой, — ответил Айвар.

Отправляясь пасти чухо в летнее время, речной народ не носил одежды — в любой момент могла возникнуть необходимость нырнуть. Кожа Айвара была слишком чувствительной к палящим лучам, и он был в легкой блузе и штанах, которые ему соорудил Эраннат. Яо была слишком юна для тех мыслей, которые вызывала у Айвара ее нагота; и она не из его народа, и… Нет, все это неважно, главное — она милая, и доверчивая, и…

Ох, проклятье, не должен же я стыдиться того, что замечаю ее женственность. Ведь дальше мыслей дело не зайдет. Это просто мера того, насколько мне удалось вернуть себе душевное здоровье.

Церемонная жизнерадостность на борту корабля: маленькие городки, где они останавливались для обмена товарами; долгие дни на зеленой реке в промежутках; суровая мудрость Эранната, светлая мудрость монаха Ян Вея, прагматическая мудрость капитана Рио Меа, ее советы; дружелюбие ее мужа и других ровесников Айвара; и — да — эта девочка, ее дочь, всегда рядом; и река, могучая, как время, дни и ночи, дни и ночи, длившиеся дольше, чем на самом деле, как предвкушение вечности, — все это вылечило Айвара.

В его снах больше не танцевала Фрайна. Он мог теперь не бояться воспоминаний и трезво оценивать их, мог понять, что реальность никогда не была такой великолепной, какой казалась. Он мог теперь пожалеть кочевников и пообещать себе, что поможет им, как только у него появится такая возможность.

Когда это произойдет? И как? Он оставался вне закона. Вынырнув из пучин страдания, он особенно ясно увидел, насколько пассивен был все это время, Эраннат спас его и дал ему средство скрыться — почему? Для чего, если не считать удовольствия, это путешествие до низовий реки? И что делать потом?

Айвар глубоко вздохнул.

«Пора начать действовать самому, перестать быть объектом благодеяний. И первое, что мне нужно, — это союзники», — подумал он.

Крик Яо вернул его к действительности. Она показывала на ближайший берег. Ее весло вспенило воду. Айвар стал грести следом. Их спутники увидели жест Яо, оставили одного из пастухов присматривать за стадом и устремились к той же точке на берегу.

Какой-то предмет лежал там, запутавшись в водорослях: закрытый деревянный ящик с закругленной крышкой, около двух метров в длину. На черной краске Айвар рассмотрел золотые символы Солнца, Лун и Реки.

— Айи-йя, айа-йя, айи-йя, — речитативом начала Яо. Внезапно посерьезнев, остальные присоединились к ней.

Хотя Айвар и плохо понимал язык Куанг Ши, он узнал гимн. Он отошел в сторону. Речной народ освободил ящик из водорослей, пловцы вывели его на стремнину. Уселы по резкой команде пастуха отогнали речных свиней прочь. Ящик поплыл на юг. Должно быть, все это видели с «Нефритовых Ворот»: на судне приспустили флаг.

— Что это? — наконец отважился спросить Айвар.

Яо отбросила мокрые волосы со лба и удивленно ответила:

— Разве ты не знал? Это гроб.

— Э? Я… погоди, прошу прощения… Я, кажется, вспомнил…

— Все наши мертвые отправляются в путешествие по реке — мимо Юн Кау, мимо Линна, до Тьен Ху: которое вы зовете морем Орка. Наш долг — освободить гроб, если он застрянет. — Она продолжала с благоговением: — Мне говорили о пророке, который появился там, чтобы позвать Шень — Старейших — со звезд. Восстанут ли тогда наши мертвые из вод?

Татьяна Тэйн никогда не предполагала, что ей окажется тяжело в одиночестве. Всегда так много нужно было сделать, прочесть, рассмотреть, прослушать, обдумать.

Днем еще было не так плохо. Характер ее работы всегда требовал уединения: изучение материала, размышления, медленное, как составление мозаики, конструирование семантической модели языка, на котором говорят в окрестностях Маунт Гамилькар на Дидоне. Это даст людям возможность общаться с местными жителями на более абстрактном уровне, чем позволяет пиджин. Она вела бесконечные разговоры с компьютером, изредка обсуждая возникающие проблемы по видеоканалу со своим руководителем, удалившимся в поместье в Гераклее: он был слишком стар, чтобы интересоваться политикой.

С тех пор как она стала профессором-исследователем, студенты относились к ней с почтением. Поэтому ей понадобилось какое-то время — она ведь так страдала без Айвара, страх за него так ее преследовал, — чтобы понять, что ее избегают. Конечно, дело не доходило до открытых выражений неприязни на факультетских мероприятиях, собраниях, торжественных обедах или при случайных встречах в коридоре или аудитории. Последнее время вообще люди редко вступали в оживленные беседы. Так что Татьяна не сразу заметила, что с ней вообще никто не разговаривает и, за исключением ее родителей, никто ее больше не приглашает к себе.

Постепенно ее настроение становилось все хуже и хуже.

Первое настоящее нарушение ее изоляции произошло вечером в один из четвергов. Она собиралась отправиться в постель, хотя и знала, что заснуть ей не удастся. Ночь была более темной, чем обычно, — огромная пылевая туча, принесенная воздушными течениями, затянула дымкой звезды. Тусклый размытый серп Лавинии поднялся над шпилями и куполами университета. Уныло завывал ветер. Татьяна сидела в самом удобном из своих кресел и играла со Злопастным Брандашмыгом. Зверек бегал по ней, от щиколотки до плеча и обратно, и издавал свои трели. Удовольствие от этого было столь же невелико, как и сама мышь-летяга.

Раздался стук. На секунду Татьяне показалось, что это ей послышалось. Потом ее сердце заколотилось, и она кинулась открывать, почти отбросив в спешке зверька. Тот уцепился за ее свитер, издавая возмущенные вопли.

Вошедший мужчина поспешно закрыл за собой дверь. Хотя воздух снаружи был морозным и нес жалящую пыль, обычно никто и не подумал бы в это время надевать ночную маску. Войдя, гость стащил ее с лица, и Татьяна увидела перед собой костлявую и утомленную физиономию Гэбриела Стюарта. Они вместе занимались исследованиями на Дидоне. Стюарт знал район Гамилькара вдоль и поперек, и в его обязанности входило сопровождать исследователей и следить, чтобы с ними ничего не случилось.

— Э-э… добрый вечер, — произнесла Татьяна беспомощно.

— Опустите шторы, — распорядился Стюарт. — Я бы предпочел, чтобы меня не увидели снаружи.

Татьяна вытаращила на него глаза. По ее позвоночнику пробежал холодок.

— У вас неприятности, Гэб?

— Нет — по крайней мере официально.

— Я и не подозревала, что вы на Энее. Почему вы не позвонили?

— Разговоры могут прослушиваться. Все-таки задерните окна, пожалуйста.

Ока послушно опустила шторы. Стюарт снял верхнюю одежду.

— Я рада видеть вас снова, — пробормотала Татьяна.

— Вы можете изменить свое мнение, когда выслушаете меня. — Потом его голос зазвучал мягче. — Впрочем, возможно, и нет. Как мне помнится, вы всегда были храброй, в своей тихой манере. Да и не зря же вы стали девушкой Наследника Илиона.

— У вас есть новости об Айваре? — воскликнула Татьяна.

— Боюсь, что нет. Я надеялся, может, вы что-нибудь знаете… Ладно, давайте поговорим.

Он отказался от вина, но не возражал против чая. Пока Татьяна занималась хозяйством, Стюарт раскурил трубку и рассказал о своей жизни с момента начала революции. Он покинул систему Вергилия, вступив в наскоро сколоченную разведку Мак-Кормака. Свое задание он провалил, признал он сокрушенно. Как ему удалось узнать уже после возвращения и после разгрома восстания, один из агентов Терры не только сумел спасти жену адмирала от Снелунда — а она была бы для того бесценной заложницей, — но и захватил на Дидоне один из кораблей патриотов, в компьютере которого оказались все секретные коды восставших…

— Я начал было подумывать о том, чтобы поднять дидонцев — из них получились бы хорошие партизаны, а то и команды звездолетов — и продолжать борьбу. Потом мне удалось тайком прилететь на Эней, тут я связался с одним из своих друзей… как его зовут, неважно… он тоже из университетских. Через него я установил контакт с движением сопротивления.

31
{"b":"1527","o":1}