ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

– У вас еще будет, старший лейтенант, возможность проявить себя, – сказал Кузнецов.

2

В начале декабря 1941 года Яков Ильич Супронович зазвал к себе Абросимова.

– Ты чего же, сват, не заходишь? – упрекнул он Андрея Ивановича. – Иль мы не родственники? Загордился?

– Чем мне гордиться-то? – хмыкнул Абросимов. – Это ты развернул дело, хозяин! А я как был путевым обходчиком, так им и остался, грёб твою шлёп!

– Жить-то надо, Андрей Иванович, – говорил Яков Ильич, пригубливая рюмку со шнапсом. – Мы с тобой немцев не звали сюда, а коли наши смазали пятки салом и побегли аж до самого Черного моря, не вешаться же нам с тобой? Меня не притесняют, да и тебя пока не трогают… Жить и при них можно, вон я какую опять торговлишку развел! И никто мою инициативу не сдерживает, не то что раньше – паршивая столовка для приезжих и никакого дохода ни мне, ни государству. Как ни крути, Андрей Иванович, а частная инициатива – великое дело. Когда все свое и доход твой, работать-то приятнее, хочется все как лучше, и в лепешку расшибешься, чтобы клиенту угодить. А кто в выигрыше? И я, и клиент. Потому как вместо перловки и биточков с макаронами я ему предложу чего-нибудь получше. Торгуй, богатей, наживай капитал. При нонешней-то власти почет тебе и уважение за это, как и должно быть.

– И то гляжу, раньше-то еле поворачивался, да и в столовке тебя было не видать, а теперича забегал, засуетился! – усмехнулся в седую бороду Андрей Иванович. – Самолично коменданту коньячок со шпротами на подносе подаешь.

– Живое доходное дело, оно и сил прибавляет, – сказал Яков Ильич, виду не подав, что слова Абросимова задели его за живое.

Они сидели в верхней маленькой комнате, где обычно обедали старшие чины комендатуры. Супронович выставил бутылку шнапса с хорошей закуской. В небольшое окошко, из которого был виден белый купол вокзала, с порывами ветра ударяли мелкие снежинки. Наконец-то после затяжной осени запахло зимой. Морозы еще не остановили Лысуху, но по утрам у берегов белела ледянистая кромка. А снегу пока мало…

Андрей Иванович перевел тяжелый взгляд на Супроновича. «Крепок еще!» – подумалось тому.

Как-то подвыпивший Ганс на потеху Бергеру подзадорил старика на лужке возле дома:

– Русский Иван ошень слабый против немца! – И подтолкнул его: – Давай бороться, папашка?

Андрей Иванович снял пиджак, неторопливо закатал рукава ситцевой рубахи и по русскому обычаю схватился с беловолосым верзилой крест-накрест. Минуты три они топтались на траве, сапогами взрывая луг до черной земли, – молодой Ганс был силен, ничего не скажешь. Чувствуя, что начинает задыхаться, Абросимов поднатужился, присел и, будто мешок с отрубями, перекинул через себя немца. Ганс с каким-то утробным звуком шмякнулся наземь и не сразу поднялся: от боли и бешенства – он ушиб плечо – у него побелели глаза. Сначала он встал на колени, затем на ноги, секунду пристально смотрел на Абросимова, потом улыбнулся, протянул широкую ладонь и сказал:

– Ты есть тут чемпион… – Не найдя слова, повел рукой вокруг. – Я есть чемпион Шварцвальда! – И потыкал себя пальцем в грудь.

Но Абросимов знал: схватись с ним Ганс еще раз – дыхания не хватило бы сладить, и так в правом боку закололо, а сердце колоколом забухало…

– Мой бог, какой позор, – с презрением сказал денщику по-немецки разочарованный Бергер: он ожидал совсем другого. – Потерпеть поражение от старика! Я не верю, что ты был чемпионом.

– У меня есть диплом, – сконфуженно оправдывался Ганс.

– Пристрели его! – приказал гауптштурмфюрер. – А то ведь растреплет всем, что положил на обе лопатки чемпиона… Русский не может победить немца, Ганс!

Хотя Абросимов и не понимал немецкого языка, он догадывался, о чем они толкуют… Однако на этот раз пронесло. Поразмыслив, Бергер решил, что не стоит так поступать с русским. Это озлобит односельчан, подорвет доверие к освободителям.

– Хорошо, Ганс, – сказал он. – Будем считать, что это произошло случайно, но, если честно говорить, ты меня разочаровал…

– Так сказывай, Яков Ильич, зачем позвал, – сказал Абросимов. – Я тебя, слава богу, знаю: даром не любишь угощать.

– Мы же с тобой как-никак родственники, – заметил Супронович.

– А ты и родственников особо не балуешь… Вон внук твой бегает по поселку в драных портках, а Семен с подносом шастает в казино… тьфу, слово-то какое-то нерусское, грёб твою шлёп!

– Семену я не указ, – помрачнел Яков Ильич. – На базу прорабом не хочет, хоть он и кумекает в строительном деле. Я бы его в долю взял, так тоже выкобенивается… Варвара ему на мозги капает! Ночная кукушка кого хошь перекукует. И чего ей новая власть не по нраву? Сенька на базе большую деньгу заколачивал бы: прорабы и инженеры у них в почете. А Варька все назад оглядывается, думает, снова над поселковым Советом красный флаг заколышется…

– Наполеон Бонапарт Москву взял, а потом все одно из России за милую душу со своим беспортошным воинством драпал!

– То Бонапарт, а эти насовсем пришли, Андрей Иванович, – придал своему голосу убежденность Супронович. – Тебе надо это понять.

– Да когда такое было, грёб твою шлёп, чтобы русский человек под басурманом находился?

– Было, Андрей Иванович, было… – усмехнулся Яков Ильич. – Вспомни татарву. Считай, двести лет татарские кони нашу землю топтали! И в ком из нас теперь нет хоть капли татарской крови? Иногда оно и полезно, застоявшуюся-то кровь иноземной разбавить…

– Во-во! В самую точку! – ухмыльнулся Абросимов. – В тебе-то ее, похоже, хоть отбавляй!

– Ну шути, шути, Андрей Иванович, – жестко сказал Яков Ильич. – Бергер давно бы попер тебя из твоего собственного дома, коли бы я за тебя не поручился…

– А говоришь, новая власть хорошая! Что же ты хочешь от меня, заступник?

– Бросай свою дурацкую будку с переездом и иди ко мне в компаньоны, – сказал Супронович. – В будке посидит кто-нибудь другой, а ты будешь кум королю – на лошадке разъезжать по деревням и заготовлять для моего заведения сельскохозяйственный продукт и прочее.

Андрей Иванович хотел было послать свата ко всем чертям, но вовремя остановился: чем немцам служить на железной дороге, может, и впрямь лучше идти к Супроновичу? Компаньоном…

– А должность-то у меня вроде извозчичья?

– Не скажи, Андрей Иванович, – ласково заговорил Яков Ильич. – Будешь получать хороший процент, возьму тебя в долю… Что ни говори, у нас с тобой внуки общие.

– Чего заготовлять-то? Один петух в поселке остался да вонючий козел… Все освободители, грёб твою шлёп, прибрали к рукам! Погляди, как лес кругом валят? И все в свою Германию. Эшелон за эшелоном! Глаза бы не видели.

– Немцы – народ хозяйственный, – вставил Супронович.

– Грабители они, грёб твою шлёп! – стукнул кулаком по столу Андрей Иванович. – Готовы догола раздеть всю матушку-Россию!

Яков Ильич опасливо поглядел на дверь: чего доброго, на улице услышат…

– А ты подумай, Андрей Иванович, – сказал он. – С Бергером я договорюсь, дадут тебе… аусвайс… то есть документ с печатью, и езди себе с богом. Лошадь в стойле застоялась… Мужик ты оборотистый. Большим хозяйством обзаведешься, ежели не будешь сидеть сложа руки у своей путевой будки. Вспомни, до революции ты был тут самым крепким хозяином.

– После тебя, – заметил Андрей Иванович.

Он еще не задумывался, как и что, но кое-какие мысли забрезжили в его голове… А живуч в человеке червячок стяжателя, накопителя! Дремал себе до поры, до времени, а время пришло – и зашевелился… Вон как Яков Ильич развернулся! Три лошади в конюшне, две коровы, пять боровов жиреют на отходах казино, куры, утки. Да и сынок его, Ленька, все в дом тащит. Бергер даже отдал ему свой помятый в дорожной аварии небольшой автомобиль марки «оппель». А у Бергера теперь пятнистый «мерседес». И три мотоцикла с колясками постоянно дежурят у комендатуры. Чувствуется, прочно они тут обосновались. Обо всем этом подумывал Андрей Иванович, сидя в гостях у свата. Вспомнил, как и сам, проходя, бывало, мимо бывших своих домов, с болью примечал: у одного крыша протекала, у другого крыльцо почти сгнило… Потому что людям даром досталось. А когда своими руками соберешь избу по бревнышку да двадцать раз каждую балку примеришь и половничинку, тогда и смотришь за всем в оба глаза…

106
{"b":"15281","o":1}