ЛитМир - Электронная Библиотека

– Тогда, давай говорить открытым текстом.

– Мы настолько приняли Адоню, что забыли о ее инопланетной сущности. Ее способности – нечеловеческие. Мы самовольно вторглись в неизвестное, разбудили там нечто, оно пошло в рост. Плоды непредсказуемы. Я теряю контроль над ситуацией.

– Мы можем хотя бы притормозить это? – Голос Андрея испугал Линду.

– Я надеюсь. Но это – единственное. По крайней мере, я больше ничего не вижу. В первоначальное состояние уже ничего не вернешь.

– Ты говоришь об инверсии памяти?

– Это уже не поможет. Теперь процесс идет не извне, а изнутри, из подсознания. Инверсия – это еще на уровне сознания.

– Чего конкретно надо опасаться?

– Психического расстройства. По человеческим параметрам объем информации, который она воспринимает и так уже слишком велик и еще продолжает нарастать, причем, стремительно. Откуда? Не спрашивай. Мы, два идиота, хотели вскрыть скрытое – боюсь, нам это удалось. Сейчас надо снять хотя бы ту часть информационного потока, который от нас идет. Занятия необходимо прервать, и не просто прервать, а сделать так, чтобы она отошла от них – загрузить чисто внешней информацией, не для ума, а для души, что ли? Работать на эмоции. Я не знаю, может с искусством что-то…

– Я увезу Адоню на Землю.

– О, это как раз то, что нужно! Только… может быть ей и от людей надо отдохнуть. Она так явно видит несовершенства и реагирует очень болезненно. Причем, внутри, не внешне, а это еще хуже.

– А если Адоня однажды и во мне разочаруется?

Линда усмехнулась.

– Сомнение в своем совершенстве – часть твоего совершенства.

Андрей вздохнул:

– Прекрасное успокоительное. Теперь скажи на чистоту: ты запаниковала?

– Было немного.

Андрей поморщился.

– Почему было?.. Мы же еще ничего… Впрочем, зачем это я?..

– Адонюшка, солнышко мое, где ты?

– Ау! – выглянула она из кухни, держа перед собой выбеленные мукой руки.

– Ты опять собираешься чем-то побаловать меня? О-о, какие запахи! Почему твои блюда так потрясающе пахнут?

– А я в них приворотное зелье добавляю! – рассмеялась Адоня.

– Ах, вот чем ты здесь развлекаешься без меня!

Он поцеловал ее в сгиб локтя, потом подхватил на руки, спросил:

– Отгадай, что я хочу тебе сказать?

– Приятное?

– Да.

– Тогда не буду отгадывать, – замотала Адоня головой. – Когда ты сам говоришь, получается гораздо радостнее.

– Румовский отпустил меня на целый месяц, и мы проведем его на Земле.

Между бровями Адони легла тоненькая морщинка:

– Почему он так неожиданно разрешил тебе на целый месяц уехать?

– Я хотел сделать тебе сюрприз. Веришь?

– Нет.

Андрей прижал ее к себе, долго поцеловал в губы. Потом, глядя в близкие глаза, прошептал:

– Адонюшка, любовь моя, жена моя, ты будешь со мной всегда?

– Как же иначе? – Брови ее надломились. – Зачем ты спрашиваешь?

– Потому что безумно люблю тебя.

– Почему тебе дали отпуск?

– Я попросил. Линда считает, что вам надо приостановиться, перерыв сделать. И путешествие на мою планету будет очень кстати, правда? Ты должна помочь Линде, мне и себе – постарайся ни о чем таком не думать. Пусть работа идет там, внутри, – Андрей взял в ладони голову Адони, прикоснулся губами ко лбу. – Но сознание в этом не должно участвовать, понимаешь?

– Да, я должна прогонять все мысли, если вспомню о том, что узнавала с Линдой, потому что для этого ты увозишь меня на Землю.

– Ты умница.

– Кажется, там что-то пошло не так. Ты не говори, если не хочешь. Я и сама видела, что в последнее время Линда была не как всегда, она иначе на меня смотрела, хотя я старалась все делать так, как надо. Теперь ты тоже встревожен. Не тревожься, любый мой, не о чем – поверь мне. И мне жаль терять время. Но я обещаю, что буду добросовестно отдыхать. – Она внимательно посмотрела ему в глаза. – Я очень постараюсь, не тревожься ни о чем.

У Андрея осталось ощущение, что оба они сказали меньше, чем знали и чувствовали.

* * *

Андрей выбрал для них с Адоней маленький уединенный коралловый островок в Атлантике. Островок был необитаемым, но Робинзонами они не стали: как когда-то в Эрите глейсер делал доступным любой уголок Планеты, таким же способом они путешествовали теперь по Земле. Андрей не оставлял Адоню праздной, наедине с самой собой. Он показывал ей самые прекрасные места своей планеты, где и сам не бывал до сих пор; они целыми днями, а то и сутками бродили по гигантским зоопаркам, купались в радугах водопадов, осваивали всевозможный транспорт, включая слонов и верблюдов. Наполненные весельем, смехом и восторгом дни, сменялись тишиной знаменитых картинных галерей и концертных залов. Здесь Адоня забывала о времени. Что видела она в земных, чуждых ей пейзажах, когда надолго замирала перед ними? Что открывалось ей в портретах давно ушедших людей? О чем рассказывала музыка, когда Адоня, закрыв глаза, очарованно растворялась в ее звучании?..

Наблюдая за ней в эти часы, Андрей видел, что проникновение Адони в искусство происходит на каком-то ином, недоступном ему уровне. И что происходило в это время в душе и сознании Адони, тоже укрывалось от Андрея и потому тревожило. Не ошиблась ли Линда, когда видела в искусстве способ отвлечь Адоню?

Однажды он спросил:

– Тебе нравится наша музыка?

Адоня посмотрела задумчиво:

– Когда я собираюсь слушать вашу музыку, я уже знаю, что должна приготовиться, собраться с силами… но всякий раз – как впервые, озноб по коже. До первого звука я смотрю на лица вокруг и пытаюсь угадать, чего они ждут, пытаюсь увидеть волнение. Но люди Земли очень сильные, я ими восхищаюсь. А у меня сердце обмирает от страха. Но это только до первого мгновения, потом сразу все исчезает.

– От страха? Ты боишься музыки?

– Я боюсь, что окажусь слабее, чем надо, я ведь не знаю, какой она будет.

Помедлив, Андрей осторожно спросил:

– А дома, на Планете ты музыку так же чувствовала?

– Нет, ну она же у нас совсем не такая. Там она… нейтральная. Это я здесь уже подумала, что, наверняка, у нас тоже есть магическая музыка, но она не для всех.

– Выходит, у нас есть музыка, которой ты боишься?

– Да, есть. Она очень темная, иногда даже черная, она то же самое, как злое заклинание. Я не умею закрыться, как вы, она вторгается в меня и тогда мне надо с ней бороться. Я когда первый раз темную музыку услышала, ужаснулась – зачем вы слушаете такое, оно же разрушает! Но потом поняла.

– И что ты поняла?

– Ей очень трудно сопротивляться и когда все кончается, как будто тяжелую-тяжелую работу делал… А одновременно сильнее становишься. Это как испытание, да? Зато белая музыка! Как будто каждый раз рождаешься. Ой, а когда они сталкиваются, это самое-самое! Знать, что тебе ничто не грозит, тебя музыка защищает, и одновременно – быть в самой середине, между ними: жутко и удивительно хорошо.

Андрей был в замешательстве.

– Знаешь, мы все же немного по-другому к ней относимся.

– Да, конечно, я знаю, что конца я все же не понимаю.

– Я сказал – по-другому. А картины, живопись как ты чувствуешь?

– Это другое чудо. Они такие разноцветные!

– Что значит – разноцветные?

– Не понимаю, о чем ты спрашиваешь. Ну, картины, они же… Раньше я и цветов таких не знала, их не глазами видишь, а как будто лучи сквозь тебя и там внутри – ощущение. Интересно, когда нарисовал художник одно, а свет от нее совсем про другое. Или когда перетекает один цвет в другой, переливается и получается, как рассказ. Или мерцает. Только темные картины я еще не научилась смотреть, не могу перед ними долго стоять, они как черные провалы: или втягивают меня, отнимают что-то, или, наоборот, из этой темноты что-то идет, входит в меня и внутри разрушает.

– Что-то я не заметил картин, мимо которых ты торопишься пройти.

– Я пытаюсь слушать, понять, сопротивляться, а потом сил не хватает. Да их и не много. Картины Безвременья. У старых Мастеров таких нет. И новые тоже светлые.

3
{"b":"15335","o":1}