ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Снова идёт она в светлицу, села на постельку, голову закрыла и плачет-причитает:

— Доля ты моя, доля горькая!.. Сестрицы к ней стучатся, пришли и говорят:

— Поплыви ты рыбкою за море… море широкое, море глубокое… там не найдёт он тебя…

А она все причитает:

— Трижды узнал он меня, как мне теперь быть, где прятаться?.. В море чудища живут, боюсь я моря…

Всю ночь проплакала королевна, а как рассвело, побежала на берег моря: не знала, что королевич из-за дерева смотрит..

Плеснула она в воду золотой рыбкой, а он за ней серебряной, поплыл. Куда ни повернёт золотая рыбка, серебряная гонится за ней. Стукнулись они головами, и слышит королевна слова:

— В четвёртый раз ты мне проиграла, теперь уж будешь моя!

Как услыхала она эти слова, панной выплыла на берег, убежала в палаты расписные, заперлась в светлице — и плачет.

Плачет королевна ночь напролёт, а к утру надумала:

«Вон сколько камушков на берегу лежит… кто меня там узнает? Дай-ка и я камушком лягу…»

Чуть свет побежала королевна на берег, обратилась в беленький камушек и лежит.

В пятый раз мудрено было королевичу разгадать загадку, — загоревал бедняга! Где тут искать королевну: на земле иль в воде, под землёй или на небе? Задумал королевич топиться и пошёл на берег моря. Ходит, ходит он, сетует, руки ломает, вдруг наступил ненароком на камушек: вон какой камушек белый… Только хотел он его поднять, а тут как вскрикнет панна, хочет встать, да платье не пускает: наступил он ногой ей на подол.

— Нашёл я тебя в пятый раз. Теперь ты уж будешь моя! — кричит королевич.

— До семи ещё далеко! Буду я твоя — за семью горами, за седьмой рекой!

Прогневалась королевна, побежала во дворец, с досады на пол повалилась в светлице… Уж так-то горюет, так и заливается слезами. Вдруг видит: мышка на полу, шмыг — и юркнула в норку. Она и думает: «Ну-ка я стану мышкой… Спрячусь в норку… там он меня не сыщет».

А в ту пору воробей сидел на окошке, услышал он, что шептала королевна, полетел к королевичу, сел ему на плечо и щебечет:

— Панна в мышку обратилась… в маленькой норке укрылась.

Тут обернулся королевич сереньким котиком, сел и стал караулить.

Захотелось мышке поесть, а под столом хлебные крошки лежат, высунула она головку, а котик уж тут как тут.

Испугалась королевна, что он сцапает её да съест, как вдруг слышит слова:

— В шестой раз узнал я тебя… теперь уж ты будешь моя!

— Доля ты моя, доля… несчастливая, горькая… Как мне быть с ним теперь?

На седьмой раз сошлись все сестрицы, все подружки, ведуньи-девицы, судили, рядили, думали вечер и ночь напролёт, стало светать, а они ничего не надумали… Королевна от слез и стыда совсем извелась. Лучше бы она сразу пошла за него, чем шесть раз понапрасну срамиться, а на седьмой в неволю попасть.

Но вот в окошке забрезжило. Как быть, когда солнышко взойдёт?.. Надобно спрятаться! А солнце того и жди — покажется!..

Судили сестрицы, рядили, наконец, обернулась королевна старушкой-побирушкой, вся сморщилась, жёлтая стала и страшная, точнёхонько как я, и пошла побираться по миру. А сама думает: «Теперь-то он меня не узнает…»

Стоит, стоит у дороги, едет король на коне: что за старуха стоит? Велел он подать ей милостыньку и поехал восвояси. Думает панна: «Родной отец не узнал! Ну, я выиграла…»

Едет братец королевны, видит: стоит старая баба.

— А это что за жаба?.. Прогнать её с дороги! Отошла королевна, обрадовалась:

— Родной братец меня не узнал!.. Ну, я выиграла!..

Едет королевич на сивке, подбоченился, песню поёт. Шапочку сдвинул набекрень, развеваются кудри на ветру, Едет, ни о чём не тужит. Видит: старушка стоит побирушка — бросил ей перстень золотой.

Тут королевна со страху, что узнает её королевич, давай лицо платком закрывать, да этим себя и выдала. Глянул королевич, бросился к ней, смотрит ей прямо в глаза… А глаза-то у неё все те же, светятся, будто два солнышка… Подхватил королевич её на руки и усадил на коня.

— И в седьмой раз узнал я тебя, теперь-то ты будешь моя!

Ну, справил король им свадьбу, и я там была, мёд и пиво пила, — закончила сказку Яруха.

— Ну, что? Суженого не минуешь!

Дива, выслушав её, улыбнулась и задумалась.

— А может, — прибавила старуха, — так и с Доманом будет, так же ты от него убегаешь. В расписных-то хоромах лучше, чем тут, на Леднице…

Сказав это словцо, Яруха поспешно встала и пошла прочь. Знала старая: зерно бросишь, иной раз долго пролежит оно в земле, покуда не взойдёт.

В доброй надежде пошла бабка, затянув песню, ворожить пилигримам, заговаривать, лечить и обкуривать, чтоб за это её накормили и напоили.

А Дива все сидела в саду; руки опустила, глазами уставилась в землю и тихонько твердила:

— Суженого не минуешь!

XXVI

Покоя не давали полянам кашубы и поморяне, которыми предводительствовали подбивавшие их Лешеки. Едва успевали прогнать одних, как нападали другие, и всякий раз проникали все глубже, опустошая край. Никто не знал, где готовится наступление. Вторгались они то с севера, то вдруг с востока, то с правого, то с левого рубежа, откуда их не ждали.

А тем временем старейшины продолжали созывать веча — то возле городища, то по урочищам среди лесов — толковали, спорили и… разъезжались ни с чем. Не могли они выбрать себе князя. Некому было повиноваться, некому и приказывать, вести войска и отражать натиск врага.

Люди собирались — и поспешно разбегались по домам.

Опасность гнала в леса, голод прогонял обратно: потравленные, вытоптанные поля давно запустели.

Все больше становилось таких, что сожалели о Хвостеке. Мышки годились, когда требовалось разрушать: строить они не умели.

Едва расходилось одно вече, так ничего и не достигнув, как уже рассылались вицы на другое. Иной раз стекались толпы народу, но случалось, притащится всего несколько человек. А тем временем на рубежах без удержу буйствовал меч и огонь.

— Созывали старейшин — советуйте! Старики охали и вспоминали, как оно бывало в давно минувшие времена.

— Старики теперь ни к чему, — говорили люди, — молодых надобно созывать.

Собирались молодые, за разговорами о войне и охоте попусту теряли день, а вечером… распевали песенки про девушек.

Когда являлось много Лешеков, уходили прочь Мышки, но если их оказывалось больше, Лешеки уводили своих.

Что делать — никто не знал, однако что-то надо было делать.

Однажды вечером, когда в Хвостековом городище вече снова окончилось пустыми жалобами, вдали показались два незнакомых всадника, но едва они приблизились, многие узнали тех самых чужеземцев, с которыми пировали на постригах у Пяста.

Все как раз собирались поесть и отдохнуть после пререканий и криков, длившихся целый день, и один из Мышков пригласил приезжих принять участие в общей трапезе.

Путники спешились и, подойдя, благословили собравшихся во имя единого бога.

Перед ними поставили лепёшки, мясо, пиво и мёд. Однако к мясу в тот день они не хотели притрагиваться и только отломили по кусочку хлеба, запив его несколькими глотками пива.

Младший гость, заметив, что все сидят мрачные, с угрюмыми лицами, спросил, какова причина смуты, царившей в Полянских общинах, и чем сами они столь сильно удручены.

— Как же нам не печалиться, — отозвался старый Стибор, — если от одного зла мы избавились, а другое нажили. Не хотели мы неволи, а настала смута. Выгнали мы из городища лихое племя, что нас притесняло, а другого не можем выбрать. Страну нашу опустошает враг, а мы не в силах её защитить…

— Поистине, великое зло для вас, ведя войну, не иметь вождя, — сказал младший гость. — Мы объехали много земель — от Дуная до Лабы и Одры, но не видели ни одной, где бы не было князя, короля иль вождя. Саксы и франки напирают на нас со всех сторон, и нам надо обороняться — либо, как бодричи, держать их сторону против своих, либо объединиться со своими против них. Иначе все мы попадём к ним в неволю… Отчего же вы не можете выбрать себе вождя?

78
{"b":"15342","o":1}