ЛитМир - Электронная Библиотека
ЛитМир: бестселлеры месяца
Святой сыск
Колыбельная для смерти
Подарки госпожи Метелицы
Царский витязь. Том 2
И повсюду тлеют пожары
Некрономикон. Аль-Азиф, или Шепот ночных демонов
Urban Jungle. Как создать уютный интерьер с помощью растений
Финансовые сверхвозможности. Как пробить свой финансовый потолок
Меган. Принцесса из Голливуда
Содержание  
A
A

Женя очнулся.

– Пять лет галер? – переспросил он.

– Да, да!

– Пять лет?!

Фрей Хуан замахал руками:

– Не благодарите, сын мой, не благодарите! Я понимаю, что вы рассчитывали намного худший исход вашего дела! Это мне удалось выхлопотать вам такое легкое наказание, впрочем, если фрей Торквемада накинет вам пару лет, не обессудьте. Он строг, но справедлив! Сейчас вам принесут еды. Мужайтесь, дети мои!

И довольный собой фрей Хуан испарился. Афанасьев встал и что есть сил врезал кулаком по стене:

– Пять лет?! Вы слышали, Владимир Ильич, – ПЯТЬ ЛЕТ? Этот лысый урод, который тут сиял, как будто оказал нам благодеяние… слышали, что он сказал… слышали, нет?..

Народ в лице Владимира Ильича, Джованни Джоппы и его говорящей жабы безмолвствовал.

…Когда Афанасьев услышал о сроке, в течение которого должно пройти окончательное рассмотрение их дела и состояться аутодафе, он думал не о деле, не об аутодафе и даже не о возможном наказании, которое могло их постигнуть (пять ли это лет каторжных галер или семь лет, нет!). Он думал о том, что как раз сегодня, в эти последние часы, когда монах нудным начетническим голосом вещал ему о возможных последствиях их «ереси», дионы, в невменяемом ли состоянии, полные ли энергии – ПОКИНУЛИ ЭТОТ МИР. И вернулись туда, в уже недосягаемый для Жени предел – на дачу Коляна Ковалева с очаровательными зубодробительными дикарями, с добрым Добродеевым и любезным дедушкой Вотаном Боровичем…

Часть вторая

ТУПИКОВАЯ ВЕТВЬ РЕВОЛЮЦИИ

В миг, когдаа рваным смехом зайдется

черный карлик, вмурованный в стену живьем,

и истлевшей молитвой забьется

слишком юное сердце мое,

и легонько скользнет вереница

беглых снов и кошмаров моих взаперти,

и не стертые темные лица

одиноко прошепчут: «Прости…» —

вечер горек и сер, ты очнешься от сна,

и, неслышно скользнув с черных складок портьер,

твои руки безвольно сожмет Сатана…

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Толедо – Палое, с пересадкой

1

Аутодафе было любимым развлечением жителей Толедо и окрестных поселений.

Собственно, у них не было другого досуга, так как индустрия развлечений в средневековой Испании была развита чрезвычайно слабо. Не сильно погрешим против истины, если станем утверждать, что ее не существовало вовсе. Зрелищ типа театральных спектаклей испанцы были практически лишены по той простой причине, что ремесло актера фрей Торквемада считал бесовским. Актеров пачками хватали, обвиняли во всех мыслимых ересях и максимально доступными методами убеждали в их, актеров, несознательности. Присутственные места типа трактирчиков и кабачков были не очень распространены, и ходили туда преимущественно лица асоциального толка, как выразился бы Владимир Ильич. Нищие, воры, спившиеся ремесленники – таков был контингент трактиров ТОЙ Испании. Томас де Торквемада считал вино еще одной уловкой дьявола, так что приличные люди старались в такие места не ходить: не хватало еще проблем с солдатами инквизиции, которая время от времени проводила облавы!.. Трактиры и винные погребки были широко распространены только в портовых городах, где рука инквизиции была не столь сильна, да и моряки, будь то испанцы или же иноземцы – народ отчаянный.

Так что аутодафе как неплохое карнавальное действо было единственной отдушиной для простых людей. Как то ни кощунственно звучит. Вопреки распространенному мнению, сожжение еретиков было лишь одной из составляющих аутодафе, в то время как нынешний обыватель полагает, что казнь и есть само аутодафе. Отнюдь! Аутодафе, в переводе с испанского и португальского «auto de fe» – «акт веры» – это весьма красочное зрелище, имеющее некоторые общие стороны с бразильским карнавалом, но фактически с точностью до наоборот в плане эмоционального настроя участников.

Всё это обсуждали Владимир Ильич, Женя Афанасьев и Джованни Джоппа в те полтора дня, что оставались до аутодафе в Толедо.

О дионах старались не думать. Что толку в этом, если они, скорее всего, НИКОГДА больше не увидятся с ними?.. Владимир Ильич держался так, что Женя Афанасьев со своими антикоммунистическими взглядами начал испытывать к нему что-то вроде уважения и даже симпатии.

И вот день настал.

С самого раннего утра Толедо был забит людьми. Если посмотреть на город со стороны, то он, несмотря на свои незначительные по нынешним меркам размеры, представлял весьма внушительное зрелище. Со скал на берегу Тахо открывалась прекрасная панорама. Конечно, ею не могли наслаждаться Афанасьев, товарищ Ленин и Джованни Джоппа, которые в составе процессии вышли из Священного дома в девять утра… Город стремительно просыпался. Розовые перистые облака были быстро разогнаны огненным дыханием поднимающегося светила, облившего своим светом огненно-красные черепичные крыши испанских домов, белые продолговатые мавританские постройки и серую громаду величественного дворца Алькасар, резиденции их величеств короля Фердинанда Арагонского и королевы Изабеллы Кастильской. К городу Толедо со всех сторон тянулись жители окрестных деревень, пешие либо верхом на лошадях, мулах, ослах и даже на телегах, запряженных волами. Все дружно обсуждали предстоящее действо, предвкушая сожжение ужасной ведьмы, которая, как говорят, превратилась в громадную пятиглавую собаку, откусившую головы сорока монахам и съевшую тридцать три инквизитора. Сам Торквемада, говорят, пострадал…

Если бы Женя слышал все эти бредни и домысли, на которые стремительно наслаивались новые, еще более ужасные подробности, он, быть может, рассказал бы им свой любимый анекдот про «испорченный телефон» – очень характерный для обывательской массы. Итак: «Выходит Пушкин со светского раута и, влезая в карету вместе с женой, поскальзывается и чуть не падает. Свидетель этого незначительного происшествия рассказывает приятелю: „Ну, значит, выходит Пушкин из присутствия, а выпил он, наверно, так что, садясь в карету, едва не упал в лужу“. Приятель рассказывает третьему уже с чужих слов: „Пушкин-то недавно напился. Вышел, стал лезть в карету, да и бух в лужу!“ Пятый – шестому: „Слыхал? Пушкин недавно нажрался, как свинья! Выволокла его жена, стала сажать в карету, а он ей хлоп по морде и бух в лужу! Ну и пьяница!“ Пятнадцатый – шестнадцатому: „Пушкин с Баратынским напились до зеленых чертей и давай всех дам в лужи бросать из окон! Вот безобразники!“ Девяносто девятый – сотому: „Слыхали? Сидит Гоголь на болоте и лягушек глушит!“

Но Жени не было рядом с испанскими ротозеями, чесавшими языки, а до рождения Пушкина, Гоголя и Баратынского оставалось еще три века с лишним…

Торжественная процессия вышла из врат Священного дома и двинулась по улицам к площади Сокодовер, где должна была состояться первая часть церемонии. На площади заблаговременно установили эшафот с широкими ступенями, с клеткой посреди. Напротив клетки на эшафоте стояла кафедра, с которой должны были выкликать вины и приговоры. У дальнего конца площади, между рядами деревянных скамеек, расположился алтарь, увенчанный большим крестом и задрапированный в пурпур. Чуть поодаль от алтаря виднелся изящный небольшой павильон с золоченым куполом, с которого свисали занавесы, окрашенные в цвета Испании – красно-желтые. Над занавесами виднелись два щита, каждый из которых нес на себе символ: на одном герб Испании, на другом – зловещий зеленый крест инквизиции.

У эшафота, ограниченная стенами домов с одной стороны и баррикадой, отсекающей пространство возле эшафота от остальной площади – с другой, бурлила, кипела толпа, напоминающая чудовищный муравейник, в который бросили камень. Открытые окна, балконы и даже крыши домов были усеяны людьми. Балконы задрапированы черным, люди, стоящие на балконах и в окнах – тоже в черном, как мужчины, так и женщины. Правда, их настроение отнюдь не соответствовало цвету их одежд: там и сям мелькали улыбки, звучал смех, девушки беседовали о том, как кому идет черный цвет, стройнит или старит, выискивали в толпе симпатичных юношей и швыряли им цветки. Некоторые испанки доходили до того, что бросали розы даже тем, кто шел в желтой самарре с восковой свечой в руке – то есть тем, кто покается и должен быть прощен и, быть может, даже отпущен.

43
{"b":"15349","o":1}