ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

С другой стороны, знамения порой бывают столь явными, что даже люди, подобные Пирсу, не могут их не замечать.

В тот день, в день своего рождения (день появления на свет!), он дал себе клятву, такую, на которую, как ему казалось, он никогда не будет способен, но дал он ее со всей душевной силой, оставшейся при нем к концу этого безумного утра; клятву отречения — единственное, чем он мог ответить на внезапно обрушившийся на него золотой дождь. Вот так, вот так, вот так: отныне и до самой смерти он станет заниматься исключительно своей собственной судьбой и не будет больше растрачивать по мелочам в бессмысленной погоне за любовью тех подарков, которые, судя по всему, припасены для него судьбой. Неделей позже, с роскошным и живительным чувством мести, еще более живительным от примешавшейся к нему нотки страха (ибо он по большому счету не верил в то, что будущее надолго останется для него открытым как на ладони), он вернул Эрлу Сакробоско контракт на весенний семестр — неподписанным. В приложенной записке он объяснил, что ему необходимо время для работы над уникальным по своей значимости проектом, который предполагает проведение ряда трудоемких исследований, каковые в работе ученого важны ничуть не менее, чем преподавательская деятельность; а поскольку внештатникам не положены академические отпуска с сохранением содержания по основному месту работы, он, с превеликим сожалением, вынужден — и так далее.

Вот вам Он написал Споффорду в Дальние горы и назвал дату, в январе, когда он сможет еще раз предпринять эту довольно-таки утомительную поездку, и попросил его отзвониться в следующий раз, когда тот окажется в пределах досягаемости от телефона, взять счет за звонок, расходы он ему потом компенсирует.

А под Рождество он, как обычно, купил маленькую бутылку джина и еще того меньшую — вермута и по черному мосту перешел на другой берег, в Бруклин, чтобы навестить своего отца Акселя и сообщить ему эту новость, если, конечно, подвернется подходящая ситуация, чтобы недомолвок не осталось и чтобы при этом не слишком отца обидеть.

Глава восьмая

Двадцать лет тому назад Аксель Моффет выиграл совсем неплохую сумму денег в одном популярном в те годы игровом телешоу. Он был большой дока во всем, что касалось Западной Цивилизации, и сильная его сторона всегда заключалась в том, что он помнил как свои пять пальцев и искренне любил все, сколько их ни есть, бородатые исторические анекдоты, и Величайшие Исторические События, и воображаемые По воротные Пункты Истории, и романтические события из наполовину придуманных жизней наполовину придуманных героев этой самой цивилизации, от Александра и Боадицеи до Наполеона и Гарибальди; Пирс, привыкший к истории в ее научной ипостаси, наверняка сыграл бы куда хуже. Вопросов, где требовались бы конкретные исторические знания, не задавали, и Акселю, даже при том, что он откровенно путался в датах порой едва ли не заранее, еще до того, как ведущий закончит формулировать вопрос, удавалось догадать которую из сравнительно небольшого набора величайших историй тот собирается выудить на свет.

Впрочем, неискушенной аудитории его эрудиция явно показалась невероятно — нечеловечески — обширной; как, собственно говоря, и четырнадцатилетнему Пирсу, который смотрел, как его черно-белый и странным образом приплюснутый отец твердым голосом отвечает, какому такому австрияку удалось на краткий срок стать императором Мексики (Акселю всегда нравился этот фильм, бедняжка, бедняжка Карлотта, и добрый, безнадежный взгляд Брайана Ахерна). [88] Дома, в Кентукки, собравшийся у телевизора народ разразился дружными возгласами одобрения, кроме мамы, которая улыбнулась и покачала головой, только и всего, как будто стала свидетельницей очередной необъяснимой и нелепой мужниной выходки, которую в очередной раз ей придется простить и забыть.

Он дошел примерно до половины общей возможной суммы выигрыша, прежде чем его остановили: продюсеры решили, что этакого чудика не имеет смысла допускать до верхних строчек (хотя поначалу он был даже забавен, с этой его допотопной обходительностью и манерой отвечать на вопрос с горящими глазами, громко и четко, так, словно отвечал он не на вопрос, а на вызов). И никто его ни на чем не подлавливал — Акселя трудно было бы на чем бы то ни было подловить, и он еще долгие годы спустя вспоминал ощущение стыда и страха, которое испытывал, поняв, что других участников той самой программы снимали с дистанции именно этим способом; ему просто задали вопрос настолько специальный, настолько далекий от какой бы то ни было связи с Великими Темами, что даже специалист не смог бы с ходу на него ответить (собственно говоря, именно на специалисте его и опробовали). Широким массам он, естественно, показался ничуть не более зубодробительным, чем те, которые дались Акселю играючи или на которые он худо-бедно вымучил правильный ответ (Какую песню пели сирены? Какое имя принял Ахилл, когда прятался на женской половине?), но Аксель, услышав его, застыл в своей стеклянной будке, как парализованный, и даже не открыл рта, пока не вышло время.

Что самое странное, Пирс знал ответ на этот вопрос.

Он слышал, как ведущий задает его — в сент-гвинефортском телехолле, где он досматривал последний раунд, — слышал, как включилась ритмичная, похожая на ход часового механизма музыка, которой в телешоу отмечали время на обдумывание, и как синкопами попал к ней в ритм перестук ракеток — кто-то в холле играет в пинг-понг. А еще он слышал, сам себе не веря, как разворачивается сам собой у него в мозгу ответ на вопрос ценой в тысячи и тысячи долларов: покуда Аксель сидит и тупо смотрит в пустоту перед собой. Музыка остановилась; Акселю дали подумать добавочные несколько секунд, но пользы ему это все равно не принесло. Ведущий вынул карточку и зачитал правильный ответ, тот самый, который уже звучал в ушах у Пирса; публика в студии погрузилась в уныние, Пирсовы однокашники отвернулись от экрана и уставились на него, кто с радостной улыбкой, кто удивленно, кто — горюя об ушедших капиталах. Пирс сидел молча. Акселя, после того как ему посочувствовал жизнерадостный ведущий, проводили из студии, он высоко держал голову, и на лице у него было выражение, которое Пирс запомнил на всю оставшуюся жизнь: потеряно все, кроме чести. Если бы отца вели на плаху, это зрелище и тогда не оставило бы, наверное, такого душераздирающего впечатления.

Он так никогда и не сказал отцу, что знал правильный ответ.

Однако и те деньги, которые Аксель успел к этому моменту выиграть, казались тогда целым состоянием; с точки зрения нынешних масштабов цен цифра выглядела бы вполне заурядной, как и многие другие тогдашние игры, но ее хватило, чтобы выкупить пусть слегка обшарпанное, но очень даже не лишенное приятства здание на Парк-слоуп, в котором жил Аксель и в котором появился на свет Пирс. Аксель таким образом превратился в домовладельца; роли этой он терпеть не мог, однако лому еще суждено было раз за разом выручать его в грядущие скудные, а то и просто лихие годы, и без особых трудов с его стороны. И даже теперь, когда законы об ограничении арендной платы свели доход от дома до суммы, которой едва хватало на то, чтобы расплатиться с налогами и минимально необходимыми текущими расходами, Акселю, так или иначе, было где на старости лет преклонить голову. Именно так он и выражал эту мысль в разговорах с Пирсом: «По крайней мере, — и тут на глазах у него набухали слезы, — по крайней мере, есть где преклонить голову на старости лет».

В тот рождественский вечер Пирс застал его стоящим на пороге, под притолокой, похожим на бездомного бродягу, который просто решил укрыться здесь от непогоды (автором метафоры был сам же Аксель).

— Звонок сломался, — сказал Аксель, пытаясь совладать со связкой ключей, — а Грейвли уехал к своим на остров. А мне не хотелось, чтобы ты стоял тут под дверью и названивал и думал, что меня нет дома, хотя, собственно, ума не приложу, куда я при всем желании мог бы отсюда Деться.

вернуться

88

Максимилиан (Фердинанд Максимилиан Иосиф, 1832—1867), австрийский эрцгерцог и младший брат императора Франца Иосифа, наивный либерал, согласившийся в 1863 г. занять мексиканский трон, полагая, будто за него проголосовал народ; на деле же это была интрига крупных латифундистов-консерваторов, желавших свергнуть либеральное правительство президента Бенито Хуареса, и французского императора Наполеона III, стремившегося вернуть взятые Мексикой займы и расширить влияние Франции в Латинской Америке. Последовали военные действия, присланные на подмогу Максимилиану французские войска загнали Хуареса чуть не в Техас, но в 1865 г. закончилась война Севера и Юга, и Линкольн, поддерживавший Хуареса, потребовал вывести французские войска из Мексики. Жена Максимилиана Карлотта, дочь бельгийского короля Леопольда I, отправилась в Европу искать помощи у Наполеона III и Папы Пия IX, но тщетно, и испытала нервный срыв. Максимилиан же был в итоге расстрелян — хотя с призывом пощадить его к Хуаресу обращались Виктор Гюго, Гарибальди и др. Что касается фильма, то имеется в виду постановка Уильяма Дитерля «Хуарес» (1939), где Брайан Ахерн (1902—1986) играет Максимилиана, Бетт Дэвис — Карлотгу, а Пол Муни — Хуареса.

74
{"b":"15355","o":1}
ЛитРес представляет: бестселлеры месяца
Битва за реальность
Так держать!
Буквограмма. В школу с радостью. Коррекция и развитие письменной и устной речи. От 5 до 14 лет
Прорыв
Центральная станция
Психология влияния и обмана. Инструкция для манипулятора
World Of Warcraft. Traveler: Извилистый путь
Врачебная ошибка