ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Беда «проверяемых» была еще и в том, что в обществе за несколько десятилетий сложился определенный стереотип. Он состоял в том, что каждый, кому определили проверку на политическую лояльность, уже этим одним был определен в разряд неблагонадежных и на всю оставшуюся жизнь. Поэтому каждый, кто прошел через подобный фильтр, знал выражение: «сюда — в широкие ворота, отсюда — в игольное ушко».

Общество создало страшную систему государственного давления и политического надзора, лишив человека элементарных защитных функций и поэтому готового быть уничтоженным в любое время. Люди, служившие и поддерживающие систему, мнили себя особыми, начисто забывая все, что относится к правам человека. Эта особенность вызывала у граждан Союза и в других государствах чувство страха и рабского повиновения. Мир шумел, возмущался, требовал, а Союз плевал на все и продолжал гнуть свою линию.

Этот особый аппарат был ужасен тем, что люди, его составляющие, за каким-нибудь небольшим исключением, жили и работали под девизом «все средства хороши для достижения цели», а к людям подходили лишь с одной меркой «кто не с нами, тот наш враг, тот против нас, тот должен пасть» и с вывернутой наизнанку пословицей: «все человеческое нам чуждо».

Когда я задумываюсь о служебной принадлежности Владимира Ивановича, то в голову невольно приходит мысль о государственной безопасности — на ней лежит особая печать, которую не спутаешь ни с одной другой. Под его, казалось бы, доброжелательной и благовидной внешностью, скрывался человек-перевертыш. Он, будучи в Швейцарии со мной более трех месяцев, ничего не захотел увидеть во мне. То, что я был в плену и в лагере в Вустрау, позволяло ему оценивать людей, и меня в том числе, в точности так же, как рассматривает людей аппарат. Он красиво улыбался, а про себя думал: «Ах, ты гад! Предатель!» Говорил, что сам отправит домой, а вместо дома нашел более надежное место в проверочном лагере, куда после приезда «не показал носа». Он все делал, как хороший рыбак, чтобы побольше оказался улов, — этот ловец человеческих душ, получавший взамен новые звезды, награды и продвижение по службе!

А благодарная, казалось бы, миссия помочь советским людям вернуться домой превращалась, по сути своей, в операцию Госбезопасности отправить на родину любыми средствами всех тех, кто, по мнению компетентных органов станет активной оппозицией Советскому режиму.

До моего отъезда в Советский Союз оставались считанные дни. Наступил ноябрь, который в Швейцарии гораздо теплее, чем в России.

Перед праздником стало известно, что генерал устраивает в гостинице прием для оставшихся в Швейцарии работников миссии. К моему удивлению и величайшей радости, на этот вечер, посвященный празднованию Великого Октября, приглашали и «париев» миссии — интернированных репатриантов. Это было неожиданно, так как впервые работники миссии «второго сорта» получали приглашение генерала принять участие в торжестве вместе с официальными лицами.

Но понять это и оценить могли лишь те, кто долгие годы военного времени находился в нашем положении. Я впервые присутствовал на приеме такого ранга, когда в громадном зале генеральских апартаментов вместе с работниками миссии собрались многочисленные гости. Ослепительное освещение, шпалеры и занавеси, дорогая обстановка отвечали общему настроению праздничного вечера. Вышколенные, в черных смокингах официанты и горничные, их внимание и предупредительность произвели на меня тогда сильное впечатление — я впервые присутствовал на таком высоком банкете.

Тем разительнее бросилась в глаза перемена окружающей жизни, когда через несколько дней мы прилетели в Москву.

Наш отъезд был назначен на 12 ноября 1945 года.

Наступало главное событие жизни последних лет — возвращение домой.

Ему предшествовали переживания непростых лет, описанных на этих страницах.

Уже ощущалось дыхание Родины и близость свидания с родными. Воображение рисовало картины приезда домой — в близкий с детства город, в родной дом, где ждали всю войну и продолжали ждать после ее окончания.

Ведь все эти годы я был среди тех, кто «пропал без вести». А какая мать может смириться с таким известием, оставить надежду на возвращение? Теперь появлялась, наконец, возможность вернуть ей из «надежды» живого человека.

Как много будет разговоров и вопросов о пережитом. Пролетели страшные годы войны с ее неизбежными жертвами, но все уже позади — теперь можно будет не думать о том, что «завтра» станет непредсказуемым.

С годами многое изменилось. Я тоже переменился. И нет уже того юноши, ничего не видевшего и не знавшего в жизни, домой возвращается молодой человек, прошедший трудную школу жизни, знания и опыт которой еще будут полезны его семье и его стране.

Особыми переживаниями этих дней стали мысли и чувства, связанные с Асей. Она, конечно же, жива, здорова и ждет меня «всем смертям назло», несмотря на жестокое и неопределенное — «пропал без вести».

Это не просто долгожданная встреча — это окончательный союз на всю жизнь, союз умевших ждать, союз не потерявших надежд на нарушенное войной счастье.

Есть ли что-либо большее, чем это ожидание?

Если говорить о сомнениях и тревогах, то и они не покидали меня. Но я верил в справедливость. Я предполагал, что по возвращении я не сразу смогу выехать из Москвы в свой город. Уйдут недели, может быть, месяцы, чтобы проверить все касающееся плена. А так как в моем прошлом никаких преступных действий против Родины нет — меня должны будут освободить.

Разве это моя вина, когда непредвиденные обстоятельства и случай определили меня в группу «специалистов», а затем в лагерь Восточного министерства?

Но как можно назвать такое стечение обстоятельств?

Волею Божией? Судьбой? Провидением?

Я считаю, а Бог тому свидетель, что отпущенные мне природой силы в те годы не позволили бы мне выжить в плену, как и миллионам мне подобных, и остался я живым лишь потому, что выпала мне не общая, а эта, «особая» доля.

Вопреки всем мрачным прогнозам, я убеждал себя никому не верить в недобрые предсказания и говорил уверенно:

— Я буду свободен!

Ну а что касается плена, то через лагеря прошли миллионы солдат — так неужто они все предатели? Это же противоречит здравому смыслу.

Но реалии жизни опровергли все мои рассуждения. Стрелка барометра судьбы от отметки «ясно» повернула на «бурю».

Перелет Цюрих-Москва

1.

В полдень 12 ноября мы приехали с вещами в Цюрих.

В этот день было тепло и солнечно, а трава на поле выглядела такой зеленой, что казалось сегодня не ноябрь, а май.

Нас ожидал «Дуглас» — военно-транспортный самолет воздушных сил Советского Союза, с опознавательными знаками на крыльях.

В самолете не было кресел. С правой и левой стороны — укрепленные в корпусе брезентовые лавки, а середина предназначалась для багажа.

Нас было десять человек. Два офицера миссии — подполковник Хоминский, майор Смиренин, я, Павел и еще «шестерка» из Liechtenstein'a, которую, как я догадывался, офицеры должны были доставить в соответствующее ведомство Госбезопасности.

Настроение у всех было приподнятое. Офицеры после длительной заграничной командировки возвращались с солидным багажом, везли домой много «заморских» подарков — порадовать близких, вызвать зависть у знакомых. У меня было два чемодана и прекрасная, швейцарского производства, туристическая сумка-рюкзак со множеством кармашков и отделений. У Павла — такие же чемоданы и еще большой, специальный, с вещами, подобранными для Ольги, и целое приданое детских вещей для будущего ребенка.

Это был мой первый в жизни полет.

Я ожидал начала «крещения».

Все оказалось будничным — самолет оторвался от зеленого поля и взял курс на Москву. Но очень скоро, не знаю уж по каким причинам, было предложено посадить самолет в Праге.

2.
51
{"b":"153709","o":1}