ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

7

— Не получается у меня эта задача!

— Не выдумывай.

— Да не решается она, мам!

— Не думаешь, вот и не решается.

— Я уж думал, думал…

— Значит, плохо думал. Не бывает так, чтоб не решалось. У вас школа, а не научный институт.

— Я чертил, чертил — ничего не получается. Интонация плаксивая, а лицо ничего не выражает. Ведь только что занимался какой-то своей ерундой и мордочка была живая, вполне осмысленная.

Валя едва себя сдерживает, ей кажется, что задача простая и найти решение интересно. А ей должна быть интересна другая задачка, посложнее: почему у сына отключаются мозги в тот миг, как он начинает заниматься чем-то интересным и достойным с точки зрения родителей? Вот эту бы загадку разгадать.

Виталик тупо уставился на все эти круги, треугольники, параллельные. Валя не отступает, надеется его раскочегарить:

— Ты не чертиков рисуй, а начерти задание.

— Мам, а чертики — от «чертить»?

— Подумай. Не знаю. Ты не глупостями занимайся, а сосредоточься.

— Ну смотри, мам: вот полуокружность… Вот радиус, вот я рисую треугольник…

Постепенно полуокружности и радиусы переходят в линии неопределенные, и на бумаге выявляются рожицы, домики, птички.

— Виталик! Либо ты занимаешься, либо уходи вон. Давай кончать всю эту мороку. Будем считать, что с образованием у тебя ничего не получилось!

— А ты мне помоги.

— А еще нечему помогать. Ты начни думать. Хоть начни рассуждать! За тебя сделать я могу, да что толку?!

— Ну смотри. Известна высота треугольника… Угол этот известен… — Голос Виталика замирает.

— Ну и?..

— И больше ничего не узнать…

— Нельзя узнать? У тебя высота, у тебя угол, а ты…

Долго еще длилась борьба. Они напоминали деревянных мужичков с топорами: ты на меня, я на тебя… В конце концов с подсказками и с грехом пополам Вале удалось вытрясти из сына решение. Геометрию закончили. Валя немного передохнула и с новой силой занялась воспитательным процессом. Когда со стороны смотришь, взрослое занудство становится очевидным.

— Оставь в покое телевизор. Не включай! Нет там сейчас ничего интересного для тебя! Сядь почитай.

— Нечего.

— Как нечего?! Ты смотри, сколько книг. Не может мальчик из интеллигентной семьи ограничиться только учебниками. Вот по истории хоть Дрюона почитай. Или по географии, если горы проходишь, Тазиева о вулканах, Костере — о пещерах…

— Пробовал, скучно мне.

— Потому что нет привычки читать.

— Лучше купите мне фотоаппарат.

— Ну вот! «Купите»! Щелкать — еще не снимать, тоже учиться надо. А ты не приучен работать.

— Купите. Тогда и приучиться смогу.

— Что сможешь?

— Работать приучиться. Я бы залез на крышу и оттуда город поснимал.

— Я тебе покажу крышу!

— Вон те трубы и белые облака за ними. Снял бы.

— Я кому говорю! Садись почитай, не выдумывай глупостей!

Что она на него кричит? У ребенка фантазия, это же хорошо

— А что читать?

— Ух! Сказка про белого бычка.

— Где такая сказка?

— Господи! А у попа была собака — знаешь?

— Знаю.

— Ну вот и не строй из себя идиота. Возьми хоть «Фараона» почитай. Тоже полезно.

— «Полезно»! Я хочу, чтоб интересно было. Сейчас по телевизору мультики, мам…

— Ты же взрослый человек уже! Это для дошколят. Когда ты начнешь хоть немного извилинами шевелить? Не могу! Все! Отстань от меня и не подходи. Не хочешь читать — не читай. По улицам шатайся. Отец, вставай с дивану, иди сюда. Сам с ним занимайся. Не могу больше.

Виталик виновато ткнулся в Валино плечо. А мне их обоих жалко. Легко сказать: занимайся с ребенком, ты отец, ты и решай, как его воспитывать. Вот приедет барин — барин нас рассудит. А барин уходит от ответственности. То в чужие болезни, то в свою собственную боль Удобная жизнь, удобная профессия.

Златогурова опять положили. Сначала думали обойтись маленькой операцией, но когда открыли место поражения, оказалось, что тромб действительно был, как и при первой операции, на развилке и перекрыл ток крови по всей ноге. Сама бляшка грубая, как камень, распространялась далеко вверх, пришлось опять заменить протезом всю артерию. Начали вдвоем с Егором, думал, справимся в четыре руки, но не вышло. Помылся и Марат. Оперировали втроем. Это хорошо. Чем больше врачей, тем лучше. Во-первых, оперировать удобнее, а во-вторых, и, может, это главное, больше людей причастных. Почему-то больше внимания оказываешь больному, когда сам его резал. Казалось бы, какая разница? Все равно больной, все ответственны, все дежурим, да и вообще гуманизм, гуманная профессия, жизнь человеческая… Все так. Но когда сам, своими руками сделал операцию — уже не то отношение. Ответственность, что ли, повышается? Или личная заинтересованность? Или мистика просто — вроде бы породнился, пролил именно эту кровь, его кровь на твоих руках. Все, конечно, ерунда, но оперировать втроем удобнее.

Разрезали ногу прямо под пахом, открыли бедренную артерию и на развилке обнаружили плотный, но не каменный тромб. Тромб не бляшка, он и просвечивал сквозь стенки. Прежде чем рассечь сосуд и вытащить тромб, прощупал артерию — а там сплошной камень, склеротическая бляшка в натуральном виде. Так. Поскольку на той ноге, на моей, как говорит Златогуров, пульс хороший, значит, аорта свободна. Туда течет, а здесь, стало быть, перекрыто. Все ясно. Ясна и тактика. Рассуждаю вслух. Мы с Егором с полуслова понимаем друг друга, но неизрасходованные педагогические силы требуют реванша. С сыном умным и авторитетным себя не чувствую, слаб в коленках, а здесь компенсируюсь. Токую, как глухарь, ничего не слышу. Егору надоело:

— Ладно, шеф, прекрати популярную лекцию. Работай.

Не скажу, что очень тактично и почтительно, все же я начальник, и во время работы Егор мог бы отключиться от наших коротких отношений. Когда идет операция, я стараюсь не раздражаться. Разозлиться, даже неправедно разъяриться — это могу. Вру. Льщу себе. Еще как мелочно злюсь порой — искры летят злобные, неправедные. А Марат ко мне подлащивается:

— Домулло разъясняет, чтоб все было ясно, до последней бляшечки. На то он и домулло.

Язык мелет, а глаза и руки — в ране. Может, потому и балаболишь вслух, чтоб самому без помех разобраться. Вроде бы все ясно, но на сто процентов нельзя быть уверенным ни в чем, вот и делаешь вид, что идет педагогический процесс. Потому и удобны Мараты-Тарасы, что слушают прилежно. Хотя с Егором иметь дело приятнее.

Живот разрезали и убедились: артерия до самого конца забита склеротическими массами. К другой ноге хороший кровоток. Теперь опять проверить внизу. Рассек артерию, убрал тромб, прошел вниз катетером с балллоном — прекрасный ток крови снизу. Теперь рентген. Все свободно. Все должно быть хорошо. Можно вшивать протез.

Вшили вверху, у самой развилки аорты, и внизу — у самой развилки артерии. Почти без кровопотери. Ну поллитра потеряли, пустяки. Все хорошо. Порядок.

Когда зашивали, отпустил Марата: иди делом занимайся. Ему еще предстоит работенка. Это ж какое надо адово терпение иметь — оказалось, не по форме написаны фирменные названия аппаратов, и все бумаги в управлении завернули! Теперь все сначала надо начинать. Всю эту бодягу.

Марат не унывает: все уже обсуждено, домулло, просто бумажку по новой написать и подписать. Проехать по всем инстанциям и подписать. Нигде уже обсуждать не будут.

— Растяпы! Не проследишь — все не так! — Самому слушать тошно. С годами все больше входишь в роль начальника. — А ты, Егор, неужели не мог уточнить?

Егор-то тут при чем? Брюзга, одним словом. Виталик как-то еще совсем маленький был, я его ругал, даже замахнулся: а он мне: «Драчун!» Ну? Можно после этого ругать их? А мои ребята молчат, не огрызаются. Взрослые, степень свободы меньше. А может, им неловко за меня?.. Есть же хирурги, которые не только кричат, но и замахиваются, инструментами швыряются, а то и по рукам бьют. Отвратительно. Позволяют себе. Распущенность! Вот и я скоро таким стану.

9
{"b":"15379","o":1}