ЛитМир - Электронная Библиотека

— Лет десять.

— А так, ничего она?

— Восемьдесят пять, Евгений Максимович! Но сохранная бабка. Увидите — решите.

Макарыч уже во всеоружии: больная у него в палате.

— Тромбоз, что ли? Опять подложили не для дела.

— Скорее всего. В истории так и написал: тромбоз сосудов кишечника. Перитонита нет.

— Когда привезли?

— Час назад.

— А если бы вчера привезли? Оперировал? Если не за час до нас?

— Откуда я знаю? Сомневаюсь. Впрочем, какой бы живот был… Сейчас сами решайте.

— Чего ты сомневаешься, доктор?

— Настоящий врач начинается с сомнений.

— У тебя черное — ты правилен. Белое — тоже правилен. Что ж, будем решать.

— Чего решать? Тромбоз кишки в восемьдесят пять лет! На погибель, что ли, бабку брать? Подложили! — Макарыч в своем стиле.

— Я же сказал — она сохранная.

Прервал спор. Заранее знаю, кто что скажет. Заранее знаю. У меня сегодня операций не намечено — сам и займусь ей. А Макарыч ассистировать не хочет. Понимает, что придется на крючках стоять. После конференции посмотрим.

Доложил все Маркович — обязательная часть прошла по-обычному. Затем вступил главный врач. С утра он должен настроить нас на работу, ввести в тонус. Сначала сделал втык за какую-то неправильно оформленную историю болезни. Затем сообщил о жалобе, пришедшей из Управления здравоохранения. По голосу уже чувствую, что директор наш готовится к чему-то главному. И заранее начинаю злиться. Сейчас накачает, потом иди работай. В тонус введет!

Ну вот! Пошло. Это уже в меня лично. Утро начинает с накачки. Нет чтобы как-то успокоить нас — ведь впереди операции. Уже до работы из колеи нас вышибет. Хорошо хоть колеи у нас глубокие. Выскочить из нее не просто. И про что говорит?! Я сам знаю, что не прав. Да как я мог повести себя столь барственно по отношению к нашим строителям! Почему он считает мое поведение барственным? По-моему, хамское и хулиганское. Не представляю Обломова, замахивавшегося на строителя. Развел демагогию, а какая настоящая демагогия без обобщений: значит, я незаслуженно обидел людей, которые все делают для нас, строят нам больницы, дают возможность нам хорошо работать, ремонтируют наши рабочие места и так далее… поперло из него. Постепенно и я стал загораться. Как они строят, мы знаем — полбольницы подправляли по дефектной ведомости, а что не подправили, то стало разлетаться, отлетать да вздыбливаться. А ремонт и вовсе уже третий год длится. Анекдот! Я только чуть вякнул в ответ, а главный будто ждал. Как пошел поливать меня, как завел песню об оскорблении мною рабочего класса в лице этого прораба… Да почему же он — рабочий класс, а я — нет? Он начальник — ходит и командует, я работаю своими руками, у станка стою. Он рабочий, а я — нет. И образование у него есть. Пусть среднее, со средним в прорабы выбился. Молодец! Я же еще оскорбил рабочий класс! Строителей! Пусть делают как надо. Не право порушил, а рабочий класс оскорбил! — повторяет какого-то своего начальника. Только медицинский начальник может позволить себе такую ублюдочную демагогию. Наслышался за столько лет. Впрочем, у всякой демагогии сорт не высок.

Все же отмолчался. Сдержался. К тому же я и не прав.

Идешь с конференции — как с похмелья. Аж руки дрожат. Все. Все! Забыть. Там бабка еще лежит. Забыть. Бабка там. Бабку надо оперировать. Перитонит там, наверное. Оперировать надо… Ну-ка, улыбку, морду лица сделать по форме номер один. А то еще и Петр Ильич мне попадется. Опять скажет — с похмелья.

— Тоня, где больная бабка лежит? Проведи к ней.

И впрямь сохранная старушка. Восемьдесят пять! Ну и что? Откуда мы знаем, на какой срок ей там паспорт выписан? Не нам решать. Мы выучены лечить. Возьму, пожалуй. Если там не все кишки пострадали, можно попытаться спасти. И она согласна на операцию. Тогда вариантов нет.

Короче говоря, велел на стол брать. Пусть подают.

Тоня заверещала:

— Да вы что! Какую бабку-то привезли…

Ну, уже все разговаривают, все право голоса имеют, у каждого свое мнение, и каждый норовит высказаться. Конец света!

— Что за бабка, Тоня! Это больная, и у нее есть фамилия.

— Да я еще историю болезни не видала. А зовут ее Серафима Георгиевна. Дайте ей дожить спокойно. В чем душа-то! Еще кончится бедой, как с матерью прораба. Опять в суд…

— Какой суд?

— Считает он, что матери можно было бы удалить рак.

— Откуда ты знаешь?

— Так думаю. От чего ж он тогда так злится? Из-за пощечины, что ли?

— А что ж! Это разве не причина? Вполне уважительная. Ну ладно. Все. Серафима Георгиевна на операцию согласна, значит, терпеть ей невмоготу.

— Ей жизнь уже терпеть невмоготу, — Макарыч из-за спины тянет свою обычную песню.

Ну, все запели.

— Намучаем. У нее и сердце больное, Евгений Максимович… — Тоня уже осторожнее, как бы напоминающе, даже просительно.

С ума они все посходили. Мы же не имеем права не оперировать. Ведь если бы им принимать решение, как и я, действовали бы. Но за моей спиной можно и скепсис себе позволить. Делать-то все равно надо.

— Конечно. Все это у нее от больного сердца. Из сердца, из-за аритмии, и полетел кусок тромба в сосуды кишки. Конечно, от сердца. Инфаркт кишки. Да подавай ты, говорю тебе!

Тоня схватилась за каталку:

— Извините, Евгений Максимович. Сердце-то не исправите.

— Сейчас она от гангрены кишки умереть может. А с сердцем таким… Рассуждаешь много. Делай, что говорят. Живем мы этим, а они живут нами. Подавай быстрей. Ко мне пришли. Пойду посмотрю. Успею.

— И куда все больные молодые подевались? Одни старики.

Тоня, хихикая, пошла, толкая перед собой каталку, в палату, а я к себе в кабинет.

Пришла доктор из поликлиники. Расспросила про своего больного, которого присылала вчера ко мне на консультацию. Я расписал лечение на весь курс, а рецепты выписывала она в поликлинике. У нас теперь нет рецептурных бланков, поскольку в больницах лечить надо бесплатно и рецептов нам писать не положено. Доктор по справочнику выписала стоимость всех лекарств на весь курс — получилось около трехсот рублей. А я даже не знаю, сколько лекарства стоят. Это мне минус. Надо выписать что-нибудь другое. Откуда столько денег напастись, если моя зарплата сто пятьдесят? А это пенсионер. Не ожидал. Триста рублей!

— Давайте выпишем что-нибудь другое. Там я написал курс лечения на месяц?

— На месяц.

— Что ж там есть?

— Смотрите сами. Двадцать пять флаконов для капельницы. Дома родственница будет делать. В капельницу по пять ампул, да по две этого, — и она выкладывает мне все новые и новые рекомендованные мною рецепты, — да по одной этого. Так?

— Да.

— И еще внутримышечно это и таблетки продектина.

— Продектин же не на месяц.

— Больше. Триста пятьдесят таблеток.

— Черт возьми! А мы совсем об этом не думаем. Это неправильно, наверное. Что же делать будем?

— Ничего, Евгений Максимович. Я просто для сведения вам. Дед доволен. Вот это, говорит, лечение настоящее. А то порошочки выпишут — и вся недолга. А мне лечиться надо.

— Где он денег столько возьмет? Пенсионер. Он без льгот?

— Дед состоятельный. Всю жизнь копил. Мне дочь рассказывала — он тень продавал.

— Это еще что такое?

— На дачных участках все деревья вырубили для построек. А он у себя оставил два раскидистых дерева. Вот в жару, пока строили, он изнемогавшим продавал место под деревом.

— Абракадабра какая-то. Шутите!

— Какая шутка! Лечиться теперь может. Если до тени додумался, наверное, и еще что-нибудь бывало.

Новая поросль. И цену лекарств высчитала, и возможности расспросила, и даже источники благосостояния узнала. Мне никогда в голову не приходило узнавать, как больной лечиться будет. Безответственность. Безответственность и беззаботность. Мне наука.

Живот бабке открыли, и, конечно, тромбоз — кишки черные, гангрена. В принципе случай неоперабельный. Макарыч тотчас и спикировал:

— Ну! Потешился! Зашивать давай. Зашивай.

8
{"b":"15384","o":1}