Содержание  
A
A
1
2
3
...
45
46

И мигом вскарабкался на колени к пасторше.

Тут все даже икнули от удивления: что это с мальчишкой, никак чокнулся?

Но Эмиль сидел как ни в чем не бывало. Он ласково посмотрел пасторше в глаза, а потом вдруг обнял ее за шею и крепко поцеловал восемь раз подряд.

Тут снова раздался взрыв хохота – еще громче, чем прежде. Но Эмиль спокойно сполз с колен пасторши – он нацеловался всласть.

– Нечего жадничать! – заявил он. – Раз у меня теперь есть невеста, значит, есть! Никуда не денется!

– Хи-хи-хи! – надрывался торпарь из Кроки, хлопая себя по коленям. Да и все гости до единого хохотали просто неудержимо. Ну уж этот Эмиль, подумать только, устроить представление с самой пасторшей! Хотя, конечно, получилось страшно весело! Так думали абсолютно все.

Но папа Эмиля очень разозлился: ведь никому не дозволено так вести себя у него на пиру!

– А ну замолчите! – приказал он. – Нечего смеяться!

И положил свою грубую ручищу на головку Эмиля:

– А это ты вроде по любви сделал, Эмиль! Ты – хороший мальчик… иногда.

– Конечно, он хороший! – поддержала папу Эмиля пасторша. – Самый лучший во всей Леннеберге!

Лицо Эмиля озарила улыбка. Он так радовался, что готов был подпрыгнуть до потолка. И вовсе не потому, что его похвалила пасторша. А потому, что так сказал о нем его папа. Подумать только, его папа считает, что он – Эмиль – хороший! Подумать только, он считает так, – пусть хоть один раз в жизни!

Но настал вечер, было уже поздно. Пир подошел к концу, а пастор затянул обычный свой псалом, тот, который всегда пели в Леннеберге, когда пора было разъезжаться по домам.

От нас уходит светлый день,
К нам не вернется он…

– благоговейно запели гости; теперь все они наигрались до изнеможения.

И еще на этом самом пиру они придумали пословицу, которая потом долгое время повторялась в Леннеберге:

«Нечего жадничать!» – заявил Эмиль, когда целовал пасторшу.

Пурга кончилась. И когда сани одни за другими, звеня колокольчиками, спускались вниз с каттхультовских горок, стоял ясный, красивый зимний вечер, а дорога была хорошая и накатанная. Альфред с Эмилем, стоя на конюшенной горке, смотрели, как все гости отправляются в путь, а последними – пастор с пасторшей.

– Как-то немного непривычно мне целовать пасторш, – задумчиво произнес Эмиль. – Но раз дело сделано – значит, сделано!

– Целых восемь раз! – восхитился Альфред. – Разве нужно было столько?

Эмиль в раздумье глянул вверх, на звезды. Нынешним вечером они так ярко сияли над Каттхультом!

– Кто знает, – сказал он под конец, – может, мне больше никогда в жизни не придется целовать ни одну пасторшу! А надо попробовать все, что только есть на свете!

– Да, может статься, так оно и будет, – согласился Альфред.

На другое утро Эмиль отправился в столярную, чтобы вырезать деревянного старичка, которого не успел сделать вчера вечером. Теперь он принялся за работу. И ему показалось, что старичок получился очень хороший. Ну просто вылитая пасторша!

Эмиль оглядел своих деревянных старичков. Ведь он так радовался им! И он вспомнил, что сказал ему однажды Альфред. О детях, которые, может, у него когда-нибудь будут. Поэтому он взял обрезок доски среднего размера и гладко-гладко обстругал ее. Затем он крепко прибил ее к стенке над полкой с деревянными старичками.

«Она будет висеть тут до скончания мира», – подумал он.

И столярным карандашом начертал на доске свою волю:

МОИ ДОРОГИЕ ДЕТИ!

ЭТИХ СТАРИЧКОВ

ВЫ МОЖЕТЕ

ОСТАВИТЬ СЕБЕ

НА ПАМЯТЬ

О ВАШЕМ ОТЦЕ

ЭМИЛЕ СВЕНССОНЕ

КАТТХУЛЬТ,

ЛЕННЕБЕРГА. 

46
{"b":"154","o":1}