ЛитМир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Так и я — ходила, ходила, сея вокруг заразу, и всё равно свалилась. Напихав всякой дряни в нос, уши и горло и обмотав шею тёплым шарфом от болезней (в каждом доме есть такой шарф — им обвязывают шею, живот, почки или ногу), я накинула на голову большой платок, влезла под одеяло, погасила свет и подумала: «Как хорошо, что…» Но что именно хорошо, я так и не успела додумать, потому что в прихожей позвонили.

Пришлось встать с постели и, кляня весь белый свет, вытащить из ушей и носа всё, что я перед тем в них вложила, а также снять шарф и платок (с того дня, как я выскочила на звонок в чём была, то есть в ширпотребовской — можете себе представить! — фланелевой пижаме, в бигудях и с косметической маской на лице, и вдруг оказалось, что пришёл выписывать счёт за газ тот самый молодой человек, который мне давно нравился, — с тех пор я отворяю дверь не иначе, как подготовившись хоть сколько-нибудь ко всякой неожиданности).

Открыв наконец дверь, я впустила в дом волну холодного воздуха и свою приятельницу Зосю.

Взглянув на меня, Зося с радостным изумлением воскликнула:

— До чего ж ты плохо выглядишь! Просто ужас! — И, довольная, быстро оглядела себя в зеркало, говоря: — Я слышала, ты заболела, вот и пришла узнать, не надо ли тебе чего. А ты, оказывается, вовсю бегаешь по квартире! Хороша! Сейчас же ложись в постель!

Я сейчас же легла в постель, а Зося поставила на плиту чайник. Потому что, заявила она, мне надо выпить чего-нибудь горячего.

В дверь позвонили.

— Лежи, я открою! — крикнула мне Зося и пошла открывать дверь.

— Говорят, она больна, — услышала я озабоченный голос своей соседки Ванды. — Дай, думаю, зайду, посмотрю, не надо ли чего.

— Ей нужен покой, — наставительно пояснила Зося. — Хочешь чаю?

По-видимому, Ванда хотела чаю, потому что я услышала, как они, весело болтая, стали хозяйничать в кухне.

В дверь позвонили.

В прихожей послышались оживлённые голоса Ханки и Эльжбеты:

— Говорят, она больна? Мы забежали узнать, не надо ли ей чего-нибудь-

— Ей нужен покой, — сказала Ванда.

Чайник снова долили, и все мои четыре подружки, дружно закусив, уселись вокруг моей постели.

Я прикрыла глаза. Вокруг меня завязалась оживлённая беседа.

— Так что слышно у Мелюни? Всё это ужасно глупо! Ну какая может быть недостача при таком грошовом обороте? Тем более она во всём такая педантка…

— Кто это Мелюня? — с усилием спросила я.

— Да ты её не знаешь. Я, конечно, ничего не говорю, может, она и педантка, но эта её история с Казиком вряд ли помогла ей. Впрочем, история довольно любопытная.

— Какая история? — допытывалась я слабым голосом.

— Ну какая тебе разница, ты ж её всё равно не знаешь. Лично я, честно говоря, подозреваю, что сам Казик и подложил ей свинью. Он дружит с мужем Инки…

— Какой Инки? С каким мужем? Ну скажите же мне!

— О господи, «какой, с каким»! Что тебе до них, раз ты их не знаешь. Так вот, муж Инки был замешан в этом знаменитом деле в Радоме…

Томившие меня жар и головная боль, звон голосов, сигаретный дым — всё смешалось в серую туманную массу. Эта масса наваливалась на меня, становилась всё гуще.

Мои подружки весело хохотали, пили чай, в комнате было черно от дыма, а по радио какая-то дама во весь голос угрожала: «Уйду совсем, навек исчезну…»

Ханка пыталась перекричать её:

— Жалко, что вы её не видели! Она выглядела, как

новоиспечённая генеральша! И чего только она на себя не напяливает!

— А этому идиоту всё нравится.

— Какому идиоту? — прохрипела я.

— Господи! Да ты же его всё равно не знаешь

Я села. В съезжавшем набок платке, с пылающим от температуры лицом, мечущая вокруг кровожадные взгляды, я, должно быть, выглядела устрашающе, потому что мои подружки посмотрели на меня и умолкли.

— Выключите радио, — сказала я спокойно.

Они выключили.

— Перестаньте курить.

Они погасили сигареты.

— Проветрите комнату. Дайте мне чаю. Не такого! Горячего! И сию минуту скажите мне, кто выглядел, как новоиспечённая генеральша, какому идиоту всё нравится, что слышно у Мелюни и кто такой Казик. Кто здесь, чёрт подери, болен?!

Я проснулась.

Мои подружки весело хохотали и пили чай, в комнате было черно от дыма, а по радио какая-то дама лепетала: «Типи-типи-типсо, калипсо, калипсо».

Эльжбета пыталась перекричать её:

— Психопатка! Уйти от такого мужа! Он же ей завтрак в постель подавал!

— Какая психопатка? От какого мужа? — простонала я.

— Что ты всё время спрашиваешь, ты же их всё равно не знаешь! Кстати, который час?

— О боже, девять!

— Что? Уже девять? Я должна бежать!

— И я тоже!

Мои подруги засуетились, и едва я успела поблагодарить их, как они уже оказались на лестничной клетке, откуда донёсся их щебет:

— Целый вечер потерян! Но нельзя же было оставить её одну! Так она хоть развлеклась немножко.

— Конечно. Надо же посидеть возле больной, подать ей что-нибудь. Болезнь есть болезнь.

— Хороша больная, нечего сказать: лежит в таком дыму, что хоть топор вешай!

— Ладно ещё, что хоть лежит. А то, когда я пришла, она по всей квартире таскалась.

— Слышишь? Она опять встала, окно открывает!

— Радио выключила. На неё не угодишь.

— Пошли, не стоит вмешиваться! Пусть делает что хочет, раз она такая неблагодарная!

Голоса затихли.

Я потащилась в кухню мыть посуду.

Перевод З.Шаталовой

Воспитание

Если вы любите собак — послушайте.

Если вы не любите собак — послушайте тем более.

Вообще послушайте. Пригодится.

Если же вы не желаете, чтобы это могло вам пригодиться, — вот уж тогда послушайте непременно. Уж тогда-то это непременно вам пригодится.

Это повесть о моей собаке. Повесть, в которой, как вы спустя минуту убедитесь, подчёркиваются педагогические трудности. Вот видите — вы обрадовались. Ещё бы, вопрос злободневный: ныне статистик насчитал бы у нас педагогов куда больше, чем, например, врачей… Вы обратили внимание на то, что мы всё время воспитываем друг друга? Фильмы воспитывают зрителя, газеты — читателей, милиционеры — граждан, жёны — мужей, дети — родителей. Нас учат все, нас учит всё. Даже жизнь. Но почему же в таком случае мы так плохо воспитаны?

Я решила установить искомую причину и обзавелась для этой научной цели собакой. Собакой, а не хулиганом, ибо экспериментирование на животных — занятие дозволенное.

Пёс мой в то время был ещё совсем маленьким, и разум его был подобен чистому листу бумаги — пиши что хочешь. Я принялась формировать его характер. Начало было простым.

— Нельзя, собака! — кричала я, когда пёс рвал когтями нейлоновые колготки на жене нашего главного редактора или пытался выдрать клок из брючины заведующего магазином «Мясо».

Щенок был очень способным. Он быстро присмирел и не только перестал бросаться на людей, но даже усиленно ко всем ласкался и охотно принимал подачки. Однажды, вернувшись домой, я увидела, как вор спокойно очищает мой гардероб, а псина, добродушно помахивая хвостом, дружелюбно на него взирает.

Тогда я принялась отучать пса от некритического дружелюбия. Как я уже упомянула, он был очень способным, и не успела я оглянуться, как пёс стал грозой всего района. Он рычал и кидался на всех подряд, а возмещение убытков за изорванные части одежды поглощало львиную долю моих заработков.

Пришлось отучать его от некритической злобности. Как я уже дважды упомянула, он был очень способным. Спустя некоторое время он начал бросаться на врагов, но проявлять дружелюбие по отношению к приятелям. Можете себе представить, как я была горда своими успехами. Однако это продолжалось недолго.

«Тэмпора мутантур эт нос мутамур ин иллис» [3]— это единственная латинская фраза, которая сохранилась у меня в памяти со школьных времён. Мало того, я даже знаю, что она означает! Вот: «Этапы меняются, и тот, у кого нос по ветру, меняется вместе с ними». Так вот, времена изменились, и прежние друзья стали врагами, а прежние враги — друзьями. Собака же не успела вовремя перестроиться, в результате чего начала бросаться на друзей и ласкаться к врагам.

вернуться

3

Времена меняются, и мы меняемся вместе с ними (латин.).

5
{"b":"154181","o":1}