ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Я часто вспоминаю свою большую сестричку, свою Кристину, ей дали больше, чем мне, — больше на одну хромосому, лишнюю, 21-ю.

Моя юность проходила под пение Кристины.

С Дарио я познакомилась в шестнадцать. Но была тогда сущим младенцем, наивней тринадцатилетней. Все, что со мной происходило, изумляло меня. Все было внове, так необыкновенно, так важно. С радостным удивлением я открыла, что любая обыденность многослойна. За мимолетными ощущениями таились глубокие потрясения. Простота оказалась обманчивой, многоликость жизни сулила бездны и взлеты, радости вперемешку со страхами. Мне нравилось жить в ожидании, в мечтах, я знала: мои чувства подобны океану, я великанша, зажатая в тисках семьи, в границах допотопной школы и маленького провинциального городка, который гордится своей красотой и терзается, отчего он не Париж.

Все годы учебы мне казалось, что я пытаюсь протиснуться в дверную щель. А дверь никак не открывали пошире — я протискивалась бочком, втягивала живот, становилась на цыпочки, задерживала дыхание — словом, продвигалась по миллиметру, как толстяк по натянутой бумаге.

Но вечером в день моей серебряной свадьбы, когда я выехала с боковой дороги на шоссе А6, я точно знала, что в 1976 году была счастлива.

А потом мне не хватало счастья.

Сюзанна, мамина сестра, пахла точь-в-точь как ее квартира. Влажными салфетками, дезодорантом и лаком для ногтей. Папа говорил: «Твоя сестра Сюзанна, позволь сказать прямо, не только грязнуля, но еще и вульгарна».

— Жан-Мари, ты можешь говорить о Сюзанне что угодно, но упрекнуть ее в вульгарности нельзя. Она умница! Ты забыл, что она бухгалтер с большим стажем!

— Может, и со стажем, однако руки у нее, как у аптекарши!

— Скажешь тоже!

Папа был не прав, утверждаю с полной ответственностью. Я всегда внимательно присматривалась к рукам аптекарш, когда они аккуратнейшим образом укладывали небольшие коробочки в небольшие пакетики, иногда прибавляя к покупке еще и пробник («Вот именно, мадам Больё, сухой шампунь! Представляете? Сухой!»). Так вот папа был не прав. Руки аптекарш в девяти случаях из десяти безупречны. Руки тети Сюзанны не были безупречными никогда! Заусенец, сломанный ноготь — она не заботилась о руках. И о многом другом тоже. Она любила мужчин и не скрывала этого. У нас в семье ее пристрастие считалось не просто отклонением, а серьезной патологией. Тете Сюзанне я обязана уверенностью, что любовь — это дар Божий. Она часто брала меня с собой в путешествия. В 1975 году на Пасху мы ездили с ней в Марокко.

— Эмилия, — сказала мне мама накануне отъезда, — ты знаешь, Сюзанна у нас со странностями. Жизнь ее не баловала, и… В общем, так. Я прошу тебя об одном: как только вы доберетесь до Марракеша, купи в гостинице открытку, любую, самую захудалую, мне не важно, и напиши все, что хочешь: доехали благополучно, в самолете не тошнило… И обязательно прибавь: тетя Сюзанна чувствует себя хорошо. Поняла?

— Поняла.

— Сюзанна непременно прочитает открытку. Я ее знаю, она любопытна, как старая шлю… В общем, она очень любопытна, а ты нарисуешь крестик, если все в самом деле в порядке, два крестика, если все хорошо… А если крестика не будет, то у меня есть телефон гостиницы, и я до вас тут же дозвонюсь, можешь не беспокоиться.

Кресты были маминым наваждением, она их видела повсюду и два носила на шее вместе с тремя медальонами Девы Марии — один из Лурда, второй с улицы Дю Бак, третий — подаренный ей при крещении. Крестильный сильно пострадал: в детстве мама была нервной и часто его грызла.

В Марракеше я влюбилась в саму себя. Смотрелась в зеркало и радовалась, до чего я хорошенькая. Впервые в жизни. Мое открытие не противоречило моим предчувствиям — очень скоро я окажусь один на один с жизнью. И ринусь ей навстречу со всем напором, который пока только нарастал в нашей скучной обыденности, без конца поверяемой моралью, что позволяло моим невротикам-родителям считать себя образцовыми христианами, излучающими добродетель. На базарах умельцы-кустари спрашивали меня, сколько мне лет, говорили «газель-красавица», а тетя Сюзанна отвечала: «Она хоть и молоденькая, но уже замужем, завтра приедет ее муж». И перебирала руками с неровно накрашенными ногтями широкие кольца и разноцветные материи, ища что-нибудь для меня. Пахло кожей и свободой. Мятой и эвкалиптом. Я шла и чувствовала себя королевой — ах, какие у меня бедра, какая грудь, я смеюсь так заливисто, так звонко, и грошовые браслеты так весело позвякивают у меня на запястьях. Мне очень нравилось, как плавно двигаются мои загорелые руки. Я ловила себя на том, что любуюсь собой.

В гостиничном баре пианист каждый вечер играл на расстроенном инструменте «Мой путь» и «Какой вечер», проглатывая половину диезов. Я старалась не думать о Кристине и спрашивала себя: смогу ли в будущем жить иногда такой же беззаботной жизнью, часто ли будет мне выпадать возможность бродить, вдыхая запах жасмина и пряностей, шкур животных и сухих цветов? Спрашивала, есть ли в других краях такие же дешевые гостиницы с расстроенным пианино и легкомысленными постояльцами, забывающими рисовать кресты на выцветших открытках, но влюбляющимися друг в друга безоглядно, не по расписанию.

У меня за плечами двадцать пять лет супружеской жизни, от мужа трое детей, три дочери, они все живут отдельно от нас. Все покинули родительский дом без предупреждения — нет, сказали, разумеется, но в последний момент, пренебрегая всеми правилами то ли от избытка счастья, то ли по легкомыслию, а может, страшась собственных сомнений. Как бы то ни было, все разъехались, а меня оставили, что в порядке вещей, утверждал их отец.

— Знаешь, Марк, может, это и в порядке вещей, может, правильно и неизбежно с точки зрения биологии, психологии и даже социологии, мне плевать. Потому что в отличие от тебя я не только размышляю, но еще и чувствую!

— Понятное дело, женщина мыслит утробой! Она дает жизнь, а мы отнимаем ее на войне. Скажи лучше, куда ты дела билеты на поезд? Терпеть не могу заказывать их заранее по Интернету! И не говори, что все мужчины безалаберны!

— Я вообще молчу. Билеты у меня в сумке.

Детские бессмысленные пикировки. Ирония в том, что мы настолько изучили друг друга, что никаких неожиданностей или сюрпризов ждать не приходится, у нас осталось одно развлечение: высказать первым то, что другой еще не успел, и передразнивать знакомые доводы противника в защиту собственной точки зрения. От этого, конечно, устаешь.

Я учительница в начальной школе. Школа от дома недалеко, на работу хожу пешком. В метро не спускаюсь, не люблю толпу, настороженную и недоброжелательную. Я учительница — ну да, теперь не говорят «учительница», говорят «преподаватель начальных классов» — длиннее, лицемернее и все так же плохо оплачивается. Учу читать. Вот уже двадцать лет. Детей, которые понимают. Воспринимают. Запоминают.

Кристина! Я же ЗНАЮ: ты можешь! Бэ и А — ба! Вэ и А — ва! Дэ и А — да! Видишь, как просто!

Когда я теряла терпение, Кристина бежала к маме и жалобно, умоляюще повторяла: «Мама! Мама! Правда же я твой крест?» И мама, хоть и со скорбным выражением лица, набиралась мужества и шептала: «Да, конечно, Кристиночка! Ты мой крест!..»

И тогда Кристина с торжеством возвращалась к нам в комнату и говорила мне: «Ну и что же ты сердишься?»

Почему я сердилась? Да потому что хотела, чтобы Кристина научилась чему-нибудь, а не только мечтала стать певицей и женой Ринго… Я учила ее писать палочки и буквы, и у нее получалось, но я выбрасывала ее тетради точно так же, как выбрасывала свои, с чувством, что сама себя обманываю. Обманываю, придавая значимость палочкам и крючкам. Усилиям, которых они требуют. Потому что для Кристины дверная щель не просто узка. Ей туда не протиснуться никогда, ни за что.

2
{"b":"154284","o":1}