ЛитМир - Электронная Библиотека

В густеющей тьме разгорались зарева пожаров. Бледные пятна проступали на туманном горизонте, как будто всходило множество лун.

* * *

Сережа с Ильей не сводили глаз с едва различимых в темноте часовых, бродивших возле лагеря. Долго сидели молча, ловя малейший звук. Однако ни один выстрел поблизости, ни один крик не нарушили непроницаемую тишину. Надежда на освобождение начала исчезать.

— А вдруг тех, кто утром у моста вырвался, немцы в другом месте перехватили? — первым зашептал Илья. — Что тогда?

— Тогда никто о нас ничего не знает, и зря мы ждем.

— А если и знают… слышал, как вечером грохотало? Ведь это по нашим били!.. Огневой вал, наверно… Мне папа рассказывал: где пройдет огневой вал, там ничего не остается.

— Это наши стреляли, — возразил Сергей.

— Нет, огневой вал при наступлении делают. А наши отходят. Может пройдут стороной…

— Вот именно… Тогда нам — точка!..

Ольга Павловна, сидевшая рядом, неожиданно спросила у сына:

— Что бы сказал папа, если бы сейчас тебя послушал? Как ты думаешь?

Сережа закрыл глаза. Прежде всего почему-то увидел шахматную доску с отщепленной фанеркой на клетке «а2», а потом — склонившуюся над ней голову отца. «Безнадежных положений нет, — как будто рядом произнес отец. — Терпение и выдержка!..»

Сергей прислонился щекой к теплому плечу матери.

— Терпение и выдержка, — прошептал он. — Эх, папка, папка, если бы ты знал!..

* * *

Утром снова появился ефрейтор. Он зашел в лагерь, поигрывая резиновым шлангом, обвел пленных странным, диковатым взглядом, потом издал долгий гортанный крик. Вернее сказать, то, что вырывалось из его широкого искривленного рта, мало напоминало человеческую речь.

— Что? Что он говорит? — оборачивались женщины к Людмиле Николаевне, владевшей несколькими языками.

— Не пойму, — растерянно напрягала внимание молодая женщина. — Это не по-немецки, не по-английски, не по-итальянски…

— Это по-фашистски, — сказала Ольга Павловна. — Такого языка нам не доводилось слышать.

Гитлеровец смолк, постоял и вдруг, взмахнув концом шланга, врезался в толпу женщин и детей. С яростью, беспричинной, непонятной и необъяснимой, он принялся хлестать всех подряд.

Из отдельных, исступленно повторяемых им выкриков Людмила Николаевна поняла, наконец, что он приказывал русским строиться в колонну по три. Однако выполнить его приказание было невозможно: гитлеровец, злобно скаля белые зубы, гонялся за людьми и хлестал направо и налево.

— Что ты делаешь, мерзавец? — заступила ему дорогу Ольга Павловна.

Фашист остановился, точно бык, наскочивший на столб. Потом оскалился еще сильнее и вытянул женщину резиной через плечо.

Ольга Павловна вздрогнула, как деревце от удара топором. Когда ефрейтор замахнулся снова, она бросилась на него.

Ошеломленный эсэсовец выронил плеть. Затем, с проклятием оторвав от себя женщину, ударил ее кулаком пониже груди. Пленные в порыве страха разбежались от него, и Сергей увидел свою мать, лежащую на земле.

Ефрейтор поднял резиновый шланг, но размахнулся не им, а ногой, метя окованным солдатским ботинком в лицо женщине. Словно подброшенный невидимой пружиной, Сергей прыгнул на врага.

— Мама! Мама!

От неожиданного толчка в бок фашист качнулся. Не давая ему опомниться, мальчуган вцепился в него, стремясь опрокинуть и впиться зубами.

Удар кулака швырнул паренька на травяную кочку. Не успел Сергей вскочить, как на него со свистом опустилась резиновая нагайка.

До того жгучая боль рассекла спину, что Сергею показалось, будто фашист рубанул тесаком. Мальчуган изогнулся и вскрикнул, но тут же упрямо шагнул к ефрейтору.

Снова удар кулака и свист резины.

Мальчик шатался, лишь клокотавшая ярость удерживала его на ногах. По лицу катились слезы, на правой щеке до виска вздулась багровая полоса, из уха текла кровь, рубашка на спине была изорвана и тоже покрылась кровавыми пятнами, и все-таки он не отступал.

— Ха-ха-ха! Большевик! — потешался эсэсовец над его бессилием. — Тобой надо заняться.

С ужасом наблюдали женщины жестокую, неравную борьбу, но никто не смел шевельнуться под направленными на них автоматами часовых.

На тропинке, ведущей к лагерю, показался еще один гитлеровец.

— Гей, Вайс! — крикнул он ефрейтору издали. — Что ты возишься? Там ждут.

— Яволь, фельдфебель, айн момент! Попался интересный экземпляр для дрессировки, — ответил ефрейтор и ударом кулака по голове оглушил мальчика.

Через несколько минут пленники, подгоняемые криками конвоиров и плетью Вайса, почти бежали в сторону дороги. Пришедшую в чувство Ольгу Павловну женщины вели под руки. Рядом несли Сергея.

К счастью, идти пришлось всего километра два. За пригорком возле дороги был расположен небольшой обезлюдевший поселок. На улице виднелись следы недавнего грабежа: выбитые окна, сорванные с петель двери, поломанная мебель, раскрытые чемоданы с бельем.

Пленников загнали в небольшой кирпичный сарай. Когда со скрипом захлопнулись тяжелые двустворчатые двери, все стали осматриваться, постепенно привыкая к полумраку помещения. Раньше здесь был какой-то склад, теперь в нем, кроме стружек, щепок и опилок, ничего не осталось. Высокий, из массивных плах потолок, кирпичные стены, узкие горизонтальные окошки, перехваченные железными прутьями, — все это исключало всякую мысль о побеге.

Избитые, измученные, женщины и дети расположились на холодном цементном полу.

Сережу поместили в дальнем углу на разостланном пальто. Инна и Вера укрыли его сверху своими пиджачками.

Ольга Павловна молча сидела у изголовья сына и тихонько гладила его вихрастые волосы.

Он лежал, повернув лицо к матери и закрыв глаза. Если не шевелить ни одним мускулом, то боль теперь была не так уж сильна. Зато, когда Сергей пробовал повернуться, забинтованную рубашкой и полотенцем спину прожигало огнем, и он стонал. Сидящие рядом друзья переставали шептаться.

— Эх, йоду бы! — озабоченно сказал Илья.

— Йодом разве можно? — возразила Инна. — У него вся спина посечена. Риваноль нужен.

— Это — что?

— Лекарство такое, на раны.

Илья, по обыкновению, заспорил было, но Инна жестом остановила его.

— Давайте лучше подумаем, как Сережу с Ольгой Павловной от ефрейтора уберечь, — заговорила она так тихо, что слышали ее лишь придвинувшиеся вплотную товарищи. — Людмила Николаевна слышала, как ефрейтор грозил расправиться с ним.

Фатик вздохнул:

— Как убережешь? Если б их спрятать…

— Некуда прятать! — порывисто воскликнул горячий Садык. — Драться надо, как Сергей. Всем драться!

— Правильно! — поддержал его Илья, выхватив из кармана перочинный ножичек. — Пусть тот фашист в другой раз попробует наброситься — я его пырну!

— Пырнешь… У них — автоматы, — сказал Фатик.

— Не хнычь, Фатька! — сказала Инна. — Дело не в ножике. Дружней надо держаться.

* * *

К счастью, ефрейтор больше не появился.

Прошло две недели. Дни тянулись медленно. Взрослых с утра угоняли на работу. Детей запирали в сарае на замок. И сидели они голодные, хмурые, молчаливые. Старшие ухаживали за малышами, развлекали, как могли. Но оживали ребята только вечером, когда взрослые возвращались с работы. Матери всегда что-нибудь приносили: то немножко супу от своего ужина, то пучки щавеля. И каждый вечер Людмила Николаевна рассказывала ребятам новости, которые ей удавалось узнать из разговоров немецких солдат.

В первую очередь, всех, конечно, интересовало положение на фронте. Но известия были самые нерадостные. Наступление гитлеровских войск продолжалось. Враг захватил почти всю Прибалтику, вторгся в Белоруссию, и немцы с самым серьезным видом обсуждали вопрос, когда их войска займут Ленинград и Москву.

— Один-два месяца — России капут и войне конец! — повторяли они часто, словно убеждая друг друга.

— Как же так? — кусал губы Сергей, глядя широко раскрытыми влажными глазами то на мать, то на Людмилу Николаевну, которая сообщила, что наши войска оставили Минск, что немцы уже под Смоленском. — Неужели фашисты сильнее наших?

9
{"b":"154306","o":1}