ЛитМир - Электронная Библиотека

Когда мы оказались на холме, было всего без четверти двенадцать. Мы поднялись по узким глинистым тропкам, сели на вершине и стали ждать. Сидели мы в гуще кустов с такими длинными прямыми гибкими ветками и большими светлыми почками, и из приюта нас не было видно — получился островок тишины, безветрия и покоя.

— Давай посмотрим, — сказал Крис.

Я вынула ту штуку. Это оказалась плоская шкатулка, а не портсигар. Из чего она сделана, не знаю, но точно не из дерева или металла, а для пластмассы она слишком теплая, хотя на звук, когда я постучала по ней ногтем, была вроде бы пластмассовая. Может, костяная. Она вся была в резных узорах — в извилистых переплетающихся картинках, раскрашенных всеми оттенками зеленого, какие только можно себе представить: серо-зеленым, блеклым желто-зеленым, ярким змеино-зеленым, всеми-всеми зелеными красками до самого грустного темно-зеленого, который почти черный. Просто чудо. Мы сидели и разглядывали ее. И в ней уже почти-почти угадывался смысл, словно зеленые картинки должны были о чем-то рассказать. И я почти-почти его угадала.

Вот тогда-то и объявились клоны. Мы подняли голову и обнаружили, что вокруг нас молча стоят дети из приюта и тоже глядят на шкатулку.

— Красивая, — сказала девочка, которая стояла ближе всех, едва увидела, что я заметила ее.

Они меня здорово перепугали. Такие тихие, такие похожие друг на друга, даже вблизи, хотя все разного роста и с разными лицами, как положено детям, — и они не двигались и не переминались с ноги на ногу, а нормальные дети так не могут. Крис сердито пробормотал нехорошие слова. Я его не виню. Это жутко раздражало — то, как они стояли и пялились.

— Что вы с ней сделаете? — спросил другой клон.

— Отдадим ее одному человеку. Отойдите, — сказал Крис.

Они всё стояли.

— Здесь нет ничего интересного, — сказал Крис.

Вот уж сморозил глупость. Интереснее этой шкатулки я в жизни ничего не видела. Она была прямо как живая. И чем дольше смотришь, тем интереснее она становилась. Я согнулась, словно хотела ее прикрыть, а все клоны повытягивали шеи в разные стороны, чтобы смотреть на шкатулку мимо меня.

— А открывать не будете? — спросил кто-то из них.

Едва он — или она — это спросил, мне стало яснее ясного: нам обязательно нужно открыть шкатулку. Я видела замочек на одной стороне крышки, маленькую зеленую защелку с зубчиками, и подтолкнула ее большим пальцем. Она легко подалась.

Крис сказал:

— Мидж, тебе нельзя! Не трогай!

Но я уже подсунула пальцы под крышку, и она поднялась — мне показалось, сама собой.

По-моему, изнутри крышка была еще красивее, зеленее и затейливее. Правда, я ее толком не рассмотрела: то, что было в шкатулке, тут же полезло наружу. Оно было не совсем невидимое. Было заметно, как оно взбухает и валит из шкатулки облаками, буйное, напористое, нетерпеливое. Все клоны разом, будто по команде, расступились, освобождая ему место. Оно обволокло меня со всех сторон. Воздух сгустился, поэтому двигалась и даже дышала я с усилием, и он странно шипел и пузырился на лице и в волосах. Не знаю, что это было, но сразу стало понятно: оно — запретное.

Крис завопил:

— Вот дурында!

Одна рука у меня была под шкатулкой, а второй я уже давно давила на крышку, налегала изо всех сил, стараясь захлопнуть. Но то, что выходило из шкатулки, не давало ее закрыть и яростно напирало на меня, и казалось — петли у шкатулки вообще не прокручиваются. Я понимала: вещество это чудовищно опасное. Вернее, теперь мне кажется, будто я тогда понимала, что выпускать его просто так — чудовищное расточительство, и налегала, налегала, а шкатулка не закрывалась. Крис подсел поближе и положил свои руки на мои, и мы в панике давили на крышку вдвоем. Крышка даже не начала поддаваться, пока шкатулка не опустела по крайней мере наполовину. А потом стала опускаться — медленно-медленно, — и из-под нее все время вытекало и вытекало это могущественное вещество. Наверное, закрывали мы ее минут пять, не меньше.

Между тем с вытекавшим веществом творились разные странности. Куда оно летит, было сразу заметно — везде, где оно чего-то касалось, по нему проходила рябь, но не как от горячего воздуха, а так, что становилось ясно: вещество меняет саму сущность кустов, людей или земли, сквозь которые просачивается. Мы с Крисом рябили как бешеные. Часть вещества тяжелой спиралью поднялась в небо. Еще больше — я видела — медленно впиталось в землю. Но еще больше осталось, закрутило кусты, принялось складываться в смерчи и узоры, причудливые, как картинки на шкатулке, и в затейливые завитушки пустоты. Некоторые узоры были очень страшные, и одна из девочек-клонов, попавшая в их гущу, закрыла голову руками и захныкала. Но много было величавых и прекрасных. Клоны неуклюже и удивленно отмахивались от них, а завитушки пустоты взмывали, вились и вертелись вокруг, пока, наверное, вещество не развеяло ветром. В общем, его не стало. Один из клонов вдруг расхохотался. Между его ладоней парил завиток пустоты — помесь поземки и невидимой птицы. Клон держал его и хохотал, а остальное вещество уходило в землю тающими завитками, и тут к нам сквозь кусты, размахивая тростью, проломился мистер Фелпс.

Он был в бешенстве. Сироты вытаращились на него, а потом удрали — будто кошка от тетушки Марии. Только мистер Фелпс набросился не на них, а на меня — и на меня, а не на них замахнулся тростью.

— Безмозглая мелкая самка! — процедил он. Получился низкий рык, который хлестнул меня по лицу — гораздо страшнее любого крика. — Половину упустила! — сказал мистер Фелпс. — Моя последняя надежда одолеть эту уродливую диктатуру женщин — и именно самка ее растранжирила! Высечь бы тебя, девчонка. Да и тебя, мальчишка, за то, что ты ее не остановил!

В воздухе свистнула трость. Наверное, Крис меня заслонил. Раздался удар, и Крис сказал:

— Не надо! Мы хотели помочь!

— То есть украсть — по примеру папаши! — прорычал мистер Фелпс. — Прочь. Прочь с глаз моих. И не подпускай ко мне больше свою сестрицу, а не то я за себя не ручаюсь!

Мы с Крисом рывком поставили друг друга на ноги и побежали. Про пакет с пряжей вспомнил Крис, а не я. Помню, как он тащит его и пыхтит:

— Ох, Мидж, ну и каша! Я-то думал, он хороший, а тетушка Мария плохая, а теперь и не знаю! Эх, зачем ты только открыла шкатулку!

Я тоже об этом жалела и поэтому промолчала.

А сейчас еще больше жалею. Не знаю, что делать. Кренбери не просто город сумасшедших. Это какой-то страшный сон.

Я все дописала. Спустилась вниз. Наверное, я не очень топала, поскольку все еще думала про ту поразительную шкатулку. Крис с тетушкой Марией меня не слышали. До меня донесся ее голос:

— Прекрасная посуда, дорогой? Да, у меня хорошие сервизы. Не беспокойся, стол накроет наша маленькая Наоми, это не мужское дело.

— Зануда! — сказал Крис. — Вы у-жас-на-я за-ну-да — вот что я говорю!

Ужас, подумала я. И поскорее побежала к ним. Тетушка Мария — скорее печально, чем сердито, — заметила:

— Бедный мальчик. Я буду молиться за тебя, Кристофер.

— Выучите наконец, как меня зовут! — рявкнул Крис. — Я Кристиан, слышите, вы, убийца?!

Тетушка Мария сказала «что?!» тоненьким, ломким голоском. Я почувствовала, что слабею и словно тону, и мне пришлось прислониться к косяку. Я сказала:

— Крис, закрой рот.

То есть, кажется, сказала, но меня никто не услышал.

— Убийца, — проговорил Крис. — Мне на бумажке написать?

Он стоял лицом к тетушке Марии. Она сидела в кресле, как всегда после ланча, положив руки на рукояти своих палок, и глядела на него. Вид у нее был оскорбленный и беспомощный — на ее месте кто угодно бы остолбенел, — а Крис продолжал:

— Вы убили папу, когда он узнал про зеленую шкатулку и хотел забрать ее обратно, — скажете, нет? Не знаю, что вы с ним сделали, зато знаю — ни с какого утеса он не падал, как бы там все ни думали с вашей легкой руки…

— Не смей так говорить! — сказала тетушка Мария. — Я в жизни никого не убивала, ты, несчастный, заблудший…

19
{"b":"154377","o":1}