ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Из алтаря вышел старец Зосимовой пустыни Алексий, облачённый в чёрную мантию, и после благословления митрополита Владимира, отпустив земные поклоны, трижды совершив крестное знамение, в глубокой тишине вынул из ковчежца жребий, передав его митрополиту Владимиру.

Вскрыв его, тот громко, чтобы слышали все, зачитал:

– Тихон, митрополит Московский. Аксиос!

– Аксиос! – троекратно повторил за ним весь народ и всё духовенство, и все вместе с хором запели торжественный гимн «Тебе Бога хвалим». (Аксиос! – Достоин!)

Интронизация состоялась 21 ноября (4 декабря) 1917 года в кремлёвском Успенском соборе, в праздник Введения.

Наречённый в патриархи, обращаясь к присутствующим в своей речи, в частности, сказал:

– Нахожу подкрепление в том, что избрания сего я не искал, и оно пришло помимо меня и даже помимо человеков, по жребию Божию. Уповаю, что Господь, призвавший меня, Сам и поможет мне Своею всесильною благодатию нести бремя, возложенное на меня, и сделает его лёгким бременем.

Власть уже принадлежала большевикам, и трагические нотки в голосе нового патриарха звучали как некое предвидение ещё пока незримого…

23 января 1918 года Совет Народных Комиссаров издаст декрет «Об отделении церкви от государства и школы от церкви».

Теперь доберутся руки новой власти и до Церкви…

Глава первая. Тучков

1

Эти дни в апреле 1957-го стояли холодные, но ясные. В Центральном госпитале МВД СССР, куда его госпитализировали совсем недавно, ему была выделена отдельная палата. Но, несмотря на такое почти привилегированное положение, дела его были плохи, а дни уже фактически сочтены.

Распадающийся кровоточащий рак желудка с метастазами был не просто страшной болезнью, а последним и жутким приговором всей прошлой жизни. Опухоль обнаружили неоперабельной, и он прекрасно знал, что скоро умрёт.

В чистой палате пахло медикаментами, молодая медицинская сестра частенько забегала к нему, как казалось, по пустякам: то поправит одеяло, то сделает спасительный укол, то поинтересуется состоянием здоровья, прекрасно зная, что такового в природе уже нет.

Нарушая тишину, прерывая какие-то мысли, она вовсе не раздражала его. Пусть некрасивая, но зато молодая, кровь с молоком. Таких девушек он видел превеликое множество. С лица воду не пить, а тем более ему – умирающему медленно и страшно. И он пытался улыбнуться ей, хотя сам не понимал, что вместо улыбки у него получалась скорее всего какая-то чудовищная гримаса. Безнадёжного, завершающего свой путь досрочно пожилого человека.

– Евгений Александрович, – негромко сказала она в очередной свой приход, – к вам гости.

И буквально через долю секунды к нему в палату вошёл он – его последний покровитель, его собеседник и продолжатель дела, которому была отдана целая жизнь.

Георгий Григорьевич, поздоровавшись, присел рядом на поставленный медсестрой стул и, поправив накинутый наспех белый халат, с усталостью в голосе спросил:

– Ну, как ты, Евгений Александрович?

– Ты знаешь, Георгий Григорьевич, я частенько теперь вспоминаю тридцатые годы и своё увольнение, – с трудом повернувшись на кровати на левый бок, негромко заговорил Тучков. – С одной стороны, отвлекаюсь, с другой – по-новому мучаюсь. Такая была бурная жизнь! А как всё обернулось. Обидно. Все последние восемнадцать лет всё не то…

– Ты только не нервничай, – перебил его Карпов. – Тебе же нельзя нервничать.

– Да ладно, Георгий Григорьевич, или ты думаешь, я от этого дольше проживу. Судьбу не проведёшь! Так вот, представь себе, выполнив свою историческую миссию на протяжении десяти лет, я получаю повышение. В 1932-м меня назначают заместителем полномочного представителя ОГПУ по Уралу. Полпредом тогда был сам Рапопорт Григорий Яковлевич, бобруйский еврей. В 33-м я снова возвращаюсь в Москву, а его на Сталинградский край опять полпредом. В 35-м он получает звание комиссара ГБ 3-го ранга, а в 36-м его снимают с работы и увольняют. Работал он начальником инспекции по качеству продукции Наркомата пищевой промышленности СССР. Представляешь? И это комиссар московской ВЧК с 1918 года! А дальше что? В 37-м арест, в 38-м расстрел.

– Если ты помнишь, – вновь перебил его Карпов, – тогда, в 35-м, генеральские звания комиссаров ГБ получили 40 человек. Именно они и проводили ту самую «большую чистку» с 36-го по 38-й, а к 41-му из них в живых осталось только двое.

– А мне и до сих пор непонятно, всё что происходило тогда. Неужели среди нас, чекистов со стажем, были одни враги?

– На этот вопрос у меня и теперь нет ответа.

– А я вот пытаюсь его найти. Но пока не получается. В 33-м назначают меня заместителем Особоуполномоченного при коллегии, сначала ОГПУ, затем НКВД. Занимался я там «спецпроверками» по нашим коллегам. Дело тонкое, сам понимаешь, и выезжать приходилось, и выяснять происхождение, и факты какие-либо подозрительные проверять. Словом, не был я последним человеком. Дело делал всегда честно и до конца. Даже с октября 37-го по декабрь 38-го доверили мне исполнять обязанности Особоуполномоченного, звание майора госбезопасности присвоили. Помню, делом самого Медведева занимался. Он же за связь с «братом-троцкистом» был из партии исключён. Мне вот поручили. Дмитрий Николаевич тогда проживал в гостинице «Москва» у другого чекиста, Полещука. Многое скрывал, а мы его под «колпаком» держали. Всё знали. Но надо отдать ему должное, был он настойчивым человеком и отчаянным. Весной 38-го даже голодовку объявил. Да ещё где? В центральном вестибюле Курского вокзала, под портретом Сталина! Мы и об этом знали. В результате наверху приняли решение о его восстановлении в органах. Стал он и Героем, и полковником, и писателем. Правда, умер уже в 56-м. А что я? В один прекрасный день меня вывели в резерв и уволили. Был это октябрь 1939 года. Да ещё как: «за невозможностью дальнейшего использования», на пенсию.

– Срок действительной службы у нас завершался в сорок пять лет, а тебе сколько тогда было? – поинтересовался Карпов.

– Сорок семь. Но ведь обязательная служба считалась до пятидесяти пяти. Да если ты помнишь, уволить тогда могли в аттестационном порядке по служебному несоответствию и за невозможностью использования в связи с сокращением штатов или реорганизацией. А ещё по приговору суда, по аресту судебными органами и невозможностью использования на работе в Главном управлении госбезопасности.

– Что теперь говорить. Многие сотрудники, вообще были уволены без какого-либо объяснения причин. У тебя хоть объяснение есть: «за невозможностью дальнейшего использования», да и пенсия… А ведь основным методом чистки и было увольнение из органов. Слышал я, что в 1939-м было уволено более семи тысяч сотрудников, а арестовано более девятисот.

– Хочешь сказать, что могла быть и пуля?

– Не хочу, но предполагаю, что тебе ещё повезло. А если бы ты срок мотал, неужели этот вариант был бы лучше?

– Не знаю я, Георгий Григорьевич. Не знаю. Но всё равно обидно, ведь верой и правдой служил, а оно видишь как…

– Дело это уже прошлое, а тебе надо думать сейчас о настоящем.

– В настоящем у меня уже ничего нет. И теперь, когда я здесь, когда у меня нет будущего, остаётся вспоминать. Копаться, перекапывать, прямо как на даче в огороде. Даже боль не так беспокоит в раздумьях.

– Встретил я тут недавно своего подчинённого по Ленинграду Николая Кузьмича Богданова. Теперь уж генерал, – Карпов чуть ближе подвинулся на стуле к кровати.

– И что он говорит?

– Да не говорит, а, представь себе, благодарит.

– Как это?

– Я-то уже запамятовал, а он помнит, как я, проезжая по служебным делам через Лугу в Псков, остановился отдохнуть в Лужском райотделении НКВД, где он тогда работал начальником. Оказывается, на мой вопрос, как идут дела, он поделился своими терзаниями молодого работника. Доложил, что, несмотря на все требования сверху, материалов для ареста на лиц из гражданского населения, подозреваемых в шпионской или антисоветской работе, больше нет. А я ему сказал, что арестовать их придётся, так как всё равно штаб или оперсектор заставят это сделать. При этом ещё и предупредил – смотрите, ни в коем случае не допускайте избиения следователями арестованных. Учтите, что за эти дела когда-нибудь ЦК партии потребует ответа. Однако и им, и мной занимаются в Комитете партийного контроля до сих пор. Мне же в прошлом году даже выговор объявляли, строгий, с предупреждением. Но всё никак не успокоятся. Длится эта канитель до сих пор.

2
{"b":"154445","o":1}