ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

Эллисон рисовала в своем воображении дом, наполненный занятыми и известными людьми, где вечно звонит телефон, она представляла себе дом, который ничем не отличался бы от других и не был бы таким удивительно пустым, где все было бы нормально, потому что жить без отца было не нормально и сама она, и вся ее жизнь были не нормальными. Только здесь, на холме, Эллисон была уверена в себе и даже довольна собой.

Она подняла с земли небольшую ветку, сорванную с клена холодным ветром и дождем несколько дней назад, и стала аккуратно отламывать маленькие сучки, пока ветка не превратилась в почти прямую палку. Потом на ходу Эллисон сняла с нее тонкую кору, остановилась и, поднеся голую, бледно-зеленую ветку к лицу, вдохнула свежий, сырой аромат. Пальцы стали мокрыми от древесного сока. Эллисон зашагала дальше, опираясь на палку, как на альпеншток, подражая людям в Швейцарских Альпах, которых она видела на фотографиях в журналах.

По обе стороны от указателя «Конец дороги» росли старые деревья. Это были одни из тех редких в северной части Новой Англии посадок строевого леса, которые никогда не рубили. Город заканчивался за Мемориальным парком, и местность, поднимающаяся выше, всегда считалась слишком каменистой и неровной для развития города в эту сторону. Эллисон воображала, что тропу, по которой она шла, еще до прихода белых проложили индейцы. Ей казалось, что кроме нее здесь никто не бывал, это были ее владения. Эллисон любила этот лес и хорошо знала, каким он бывает в разные времена года. Она знала, где по весне появятся первые побеги земляничного дерева, а где еще будет лежать снег. Она знала тихие тенистые места, где, когда стает снег, густо растут фиалки, знала, где искать «венерины башмачки» и как летом выйти на поляну, заросшую лютиками. В секретном месте у нее был камень, сидя на котором она могла подолгу наблюдать за семейством малиновок. Взглянув на деревья, Эллисон могла легко определить, когда ударят первые заморозки. По лесу Эллисон шла медленно и грациозно, ей казалось, все другие девочки в этом мире чувствуют то же, что она чувствует здесь, потому что там они в безопасности и знают, что все окружающее принадлежит им.

Эллисон вышла на поляну; летние цветы уже исчезли, и их место заняли золотистые стебли голденродов, — вся поляна была желтая от них. Голденроды окружали Эллисон со всех сторон, и, казалось, она шла, по пояс утопая в золоте. Эллисон остановилась, замерла на мгновение, и вдруг ее охватил необъяснимый восторг, она распахнула объятия всему миру. Необычно синее небо «бабьего лета» как огромная перевернутая чашка накрыло Эллисон. Теплый ветер шевелил кричащую красно-желтую листву кленов вокруг поляны. Эллисон показалось, что они говорят: «Эллисон, привет! Привет, Эллисон!» В этот момент она забыла обо всем на свете и крикнула: «Привет! Привет! О, до чего все прекрасно!»

Она добежала до края поляны, села на землю, прислонившись к толстому стволу старого дерева, и снова посмотрела на золотую поляну. Удивительное чувство наполняло Эллисон. Она была одна в целом свете, и все принадлежало только ей. Никто не мог нарушить этот покой и эту красоту. Долгое время Эллисон не двигаясь сидела под деревом. Потом она встала и снова пошла через лес, по пути дружески касаясь кустов и Деревьев. Наконец она вышла к тому месту, где стоял указатель «Конец дороги». Эллисон посмотрела на город, и ощущение радости начало улетучиваться, она отвернулась к лесу, пытаясь поймать исчезающее настроение, но оно не вернулось. Эллисон вдруг почувствовала страшную тяжесть, будто она весит двести фунтов, и такую усталость, будто пробежала не одну милю. Она повернулась к лесу спиной и стала спускаться с холма по дороге в Пейтон-Плейс. Спустившись наполовину, Эллисон размахнулась и забросила свой альпеншток подальше в кусты, растущие вдоль дороги.

Теперь она шла быстро и ни на что не обращала внимания, пока не прошла через Мемориальный парк и не вошла в город. Навстречу шли мальчишки, четверо или пятеро, они смеялись и подталкивали друг друга. Ощущение счастья исчезло окончательно. Эллисон знала этих мальчиков, они ходили в ту же школу, что и она. Все мальчишки были одеты в яркие свитера, они грызли яблоки, и сок стекал у них по подбородкам. Громкие голоса звучали слишком резко в этот октябрьский день. Эллисон перешла улицу, в надежде обойти их, но они уже заметили ее, и Эллисон вся напряглась, сознавая, что ее окружает, и боясь этого.

— Эй, Эллисон, — крикнул один из мальчишек.

Она не ответила и продолжала идти. Тогда он начал передразнивать ее: вытянувшись, как струна, он зашагал, высоко задрав нос.

— О, Эллисон, — крикнул другой — У него был высокий фальцет, и он так растянул ее имя, что оно прозвучало как «Эх-ха-ллиссонн!»

Она продолжала идти молча, засунув кулаки глубоко в карманы летней куртки.

— Эх-ха-ллиссонн! Эх-ха-ллиссонн!

Ничего не видя перед собой, но точно зная что следующий поворот ее и скоро она сможет исчезнуть из виду, Эллисон упрямо не обращала на них внимания.

— Эллисон-Бумбалисон, тилилиги-Эллисон!

— Эй, толстуха!

Эллисон свернула на Буковую улицу, ускорила шаги и бежала до самого дома.

ГЛАВА IV

Эллисон Маккензи, в честь которого и была названа дочь, умер, когда ей было три года. У нее не осталось воспоминаний, связанных с отцом. Сколько Эллисон себя помнила, она всегда жила со своей матерью Констанс в Пейтон-Плейс, в доме, который когда-то принадлежал ее бабушке. Констанс и Эллисон имели мало общего: мать была слишком холодна и практична, чтобы понять чувствительного и мечтательного ребенка, а Эллисон была слишком молода и полна надежд и фантазий, чтобы сочувствовать матери.

Констанс была красивой женщиной с трезвым умом, чем всегда очень гордилась. В девятнадцать лет она осознала все недостатки такого города, как Пейтон-Плейс, и, несмотря на протесты своей овдовевшей матери, отправилась в Нью-Йорк с целью встретить новых людей, устроиться на хорошую работу и, наконец, выйти замуж за человека богатого и с положением. Констанс стала секретарем Эллисон Маккензи, красивого, благовоспитанного шотландца, преуспевающего владельца магазина по продаже импортных товаров. Через три недели после устройства Констанс на работу они стали любовниками, а на следующий год у них появился ребенок, которого Констанс тут же назвала в честь отца. Эллисон Маккензи и Констанс Стэндиш никогда не были женаты, поскольку, как он выражался, «там в Скарсдейл» у него уже были жена и двое детей. Эллисон произносил «там в Скарсдейл» так, будто говорил: «там на Северном полюсе», но Констанс никогда не забывала, что семья ее любовника живет на опасно близком расстоянии от Нью-Йорка.

— И что ты собираешься теперь делать? — спросила Констанс.

— Будем жить, как и жили, — сказал он. — Не вижу, что еще мы можем сделать, не вызвав при этом неземное зловоние.

Констанс, выросшая в маленьком городке, хорошо знала, как неприятно становиться предметом разговоров.

— Наверное, действительно ничего, — согласилась она.

Но с этого момента Констанс начала планировать свою жизнь и жизнь еще не родившегося тогда ребенка. Через мать она распространила в Пейтон-Плейс респектабельный вымысел о самой себе. Элизабет Стэндиш отправилась в Нью-Йорк, чтобы присутствовать на скромном бракосочетании своей дочери, куда были приглашены только родственники и самые близкие друзья. Так думали в Пейтон-Плейс. На самом деле она отправилась в Нью-Йорк, чтобы побыть рядом с Констанс, которая только что вышла из госпиталя с ребенком, названным в честь Эллисона Маккензи. Позже для Констанс не составило особого труда вытравить в свидетельстве о рождении Эллисон последнюю цифру в дате ее рождения и заменить на другую. Не реагируя на письма, полные намеков о желании посетить семью Маккензи, Констанс постепенно оборвала все связи с друзьями детства. Вскоре в Пейтон-Плейс забыли о ее существовании, лишь старые друзья иногда вспоминали о ней, встречая на улице Элизабет Стэндиш.

4
{"b":"154461","o":1}