ЛитМир - Электронная Библиотека
A
A

— Среди друзей? — это не был голос ребенка, который благодарил Сета за возможность писать статьи в газету. За деньги. — Друзья? Кэти Элсворс — мой друг. Она — мой единственный друг в Пейтон-Плейс.

— Теперь, — звучал голос Чарльза Пертриджа в воспоминаниях Сета. — Не было ли так, что у твоей подруги Кэти Элсворс закружилась голова, когда она посмотрела на вращающиеся части машины в этом доме в луна-парке?

— Протестую, ваша честь! — это был голос Питера Дрейка, молодого адвоката, открывшего свой офис в Пейтон-Плейс один Бог знает зачем.

Он пришел, как говорили горожане, «неизвестно откуда» и до дела «Элсворсы против Харрингтона» занимался разбором пустячных дел рабочих с фабрики. И вот, пожалуйста, осмеливается возражать Чарли Пертриджу, который родился в этом городе.

Достопочтенный Энтони Элдридж, упрямо отказывающийся поселиться на Каштановой улице, хотя он был судьей и мог себе это позволить, поддержал Питера Дрейка. Суд не интересовало, что думает Эллисон, его интересовало только то, что она видела. Сет посмотрел на жюри, чтобы узнать, какой вред нанес вопрос Чарли, — жюри состояло из сторонников Лесли Харрингтона. В Пейтон-Плейс невозможно было найти двенадцать человек, которые бы не работали на фабрике и не брали бы кредит в городском банке, где Лесли был председателем правления, а Лесли действовал быстро. Он уволил Джона Элсворса, отца Кэти, неожиданно нашел покупателя на дом, который арендовала семья Элсворсов. Не удивительно, что работники с фабрики были на стороне Лесли, подумал Сет, глядя на Эллисон, занявшую место свидетеля.

Слушание продолжалось три дня, единственный человек, который поддержал Эллисон Маккензи, — Майкл Росси. Он показал, что, когда он подошел к механику и попросил его отключить механизмы, работающие в «доме смеха», тот сказал, что не знает, как это сделать. Показания Льюиса Уэллеса, по мнению Пейтон-Плейс, не шли в счет, потому что все в городе знали, что он и Кэти «ходят вместе» и он, естественно, будет ее поддерживать, тем более, если речь идет о тридцати тысячах долларов.

Тридцать тысяч долларов! Пейтон-Плейс не уставал произносить эти слова.

— Тридцать тысяч! Ты только подумай!

— Представляешь, подать на Харрингтона на тридцать тысяч долларов!

— И что этот Элсворс о себе думает? Откуда он взялся? Это он за этим стоит. Девочка никогда бы этого не сделала, если бы отец не подтолкнул ее!

— Тридцать тысяч одним куском, да за такие деньги я бы две руки отдал!

После трех дней слушания жюри совещалось, судя по часам Сета, ровно сорок две минуты. Они оштрафовали Харрингтона на две с половиной тысячи долларов; слышали, как он говорил, что такая цифра его устроит. Кэти Элсворс, которая не присутствовала на суде, восприняла эту новость спокойнее всех. У нее теперь нет правой руки, говорила она, и тут ничего не поделаешь. Ни тридцать тысяч, ни две с половиной не повлияют на то, что теперь она должна учиться обходиться одной левой рукой.

В тот вечер, когда мужчины Каштановой улицы без Лесли Харрингтона собрались у Сета для игры в покер, Чарльз Пертридж был полон оправданий.

— Господи, — говорил он. — Я знаю, что так не должно быть. Но что я мог сделать? Я адвокат Лесли. Он платит мне по договору, заключенному на год, в котором говорится, что я согласен защищать его и делать со своей стороны все возможное. Тридцать тысяч — большая сумма. Я должен был сделать то, что сделал.

— Только не говори, что этот сукин сын не мог себе позволить заплатить эту сумму, — сказал Декстер Хамфри, президент банка.

— Лесли всегда был скрягой, — сказал Джаред Кларк. — Не думаю, что он хоть раз в жизни купил что-нибудь, не поторговавшись перед этим.

— А вообще, — сказал д-р Свейн, — я не надеялся, что девочка выживет.

— В один прекрасный день этот подонок получит свое, — сказал Сет. — В пиках. Он расплатится за все и никогда этого не забудет. Я только надеюсь, что окажусь рядом и увижу это.

«Все мы, каждый из нас ненавидит Лесли Харрингтона, потому что ни у кого из нас не хватило смелости встать и сказать ему и всем остальным, что мы обо всем этом думаем», — размышлял пьяный Сет, сидя у себя дома, осенью 1943 года. Он поднял пустой бокал и, собрав остаток сил, швырнул его в стену. Бокал даже не разбился, он покатился по ковру в сторону стенного шкафа.

— Мои друзья, — сказал вслух Сет — Мои добрые, благородные друзья. Пошли они все!

— Что ты говоришь, Сет? — спросил Свейн, входя в комнату, а за ним и все игроки, закончившие игру в покер.

— Кроме тебя, Мэт, — бормотал Сет. — Пошли они все, кроме тебя, Мэт, — сказал он и заснул в кресле с открытым ртом.

ГЛАВА IV

В этот год снег выпал рано. К середине ноября поля стали белыми, и, еще не успела закончиться первая неделя декабря, вдоль улиц Пейтон-Плейс выросли сугробы снега, убранного с дорог и тротуаров, чтобы не мешать машинам и пешеходам.

Магазин Татла всегда был переполнен в зимние месяцы. Фермеры, которым так не хватало времени в последние дни лета, обнаружили, что у них масса свободного времени. Большинство из них проводило его в разговорах у Татла. Эти разговоры очень мало значили, очень мало решали и зимой 1943-го в основном касались войны. Хотя война и изменила внешность Пейтон-Плейс, но мало, а собирающихся у Татла не изменила вовсе. В городе осталось мало молодых людей, но молодые никогда и не собирались вокруг печки Татла, так что состав беседующих не менялся здесь годами. В магазине уменьшился ассортимент продуктов, но у здешних стариков никогда не было достаточно денег, чтобы покупать всякую всячину, поэтому недостаток товаров никак на них не отразился. Что касается фермеров, продукты для них оставались такой же проблемой, как и всегда. Война не сделала почву Новой Англии менее каменистой и плодородной, не сделала она и погоду более предсказуемой. Вырвать жизнь у земли всегда было нелегким делом, и война тут ничего не меняла. Старики у Татла говорили и говорили, а фермеры не чувствовали себя обманутыми, проводя заработанные нелегким трудом часы досуга в этих разговорах. Когда разговоры на местные темы исчерпывали себя, начинались нескончаемые разговоры о войне. Каждая битва на фронтах переигрывалась стариками у печки заново, но с более талантливой, блестящей стратегией, с большей смелостью и отвагой. Мужчины, включая тех, чьи сыновья воевали, неутомимо принимали участие в этих разговорах, так как считали, что именно это требуется от мужчин, чья страна участвует в военных действиях. Хотя ни один из них даже на секунду не верил в поражение Америки, они обсуждали и эту возможность. Идея о том, что сапог германского или японского солдата будет топтать землю, которую возделывали деды стариков, собравшихся у Татла, была такой искусственной и натянутой, это было настолько невозможно представить, что, когда это произносилось вслух, говорившего слушали в такой тишине, будто дискуссия требовала экстрасенсорного восприятия. Об этом можно было поговорить и послушать других, но никто в это не верил. Человек, приехавший в Пейтон-Плейс из мест, где шла война, мог бы быть ошарашен недостатком перемен в связи с происходящим. Единственные серьезные изменения произошли на фабрике, которая теперь перешла на военную продукцию. Рабочие работали в три смены, двадцать четыре часа в сутки, а тот факт, что люди стали больше зарабатывать, не был очевиден, так как на заработанные деньги было нечего покупать. Новый в Пейтон-Плейс человек мог бы по ошибке принять неверие в опасность за смелость или равнодушие.

Селена была одной из немногих, кто эмоционально переживал войну. Ее сводный брат Пол служил где-то на Тихом океане, а Глэдис работала на самолетостроительном заводе в Лос-Анджелесе, в Калифорнии. Зимой 1943 года Селену преследовало ощущение беспокойства и крушения надежд.

— Хотела бы я быть мужчиной, — сказала она Майку Росси. — Тогда меня бы здесь ничто не удержало, я бы сразу ушла в армию.

77
{"b":"154461","o":1}